Неважно, были ли между ними какие-то разногласия, в глазах общества они оставались на одной стороне. Столь открыто наносить ущерб интересам родственников по браку… если для этого нет веской причины, неужели Шэнь Сихэ не боялась, что те, кто следует за ней, проникнутся страхом и недоверием?
К тому же она вот-вот должна была войти в Дунгун и в будущем представлять его. Поступая подобным образом, неужели она не опасалась вызвать подозрения к себе или навлечь на Дунгун отчуждение со стороны окружающих?
Хотя Сяо Чанцин нечасто виделся со Шэнь Сихэ, он мог сказать, что она спокойна и проницательна, и уж точно не из тех, кто совершает опрометчивые поступки. К тому же она держалась обособленно и не любила заводить глубоких привязанностей; такие люди обычно не желают ни попадать в зависимость от других, ни втягивать в свои дела посторонних.
Подобный шаг мог пошатнуть авторитет Дунгуна, и Шэнь Сихэ не следовало так поступать. Какая же причина заставила её отбросить всё это в сторону?
Сейчас было весьма щекотливое время. Она не наносила удара раньше, не сделала этого позже, а выбрала именно этот момент. Чем же Сюэ Хуо мог внезапно её оскорбить?
Шэнь Сихэ никогда не вредила другим по своей воле. Если бы Сюэ Хуо не посягнул на то, что было для неё под строжайшим запретом, зачем бы ей вдруг нападать на него напрямую, невзирая на родственные связи их семей?
Так на что же Сюэ Хуо наложил руку?
Интуиция подсказывала Сяо Чанцину, что это может быть связано с семьёй Гу, но разум говорил, что подобная догадка нелепа и смехотворна.
Шэнь Сихэ была холодным человеком, она не состояла в родстве с семьёй Гу, так с чего бы ей радеть о справедливости? Сяо Чанцин вовсе не пытался принизить её — напротив, он восхищался Шэнь Сихэ. Девушка с таким широким кругозором, не уступающим мужскому, мечтающая через тайцзы управлять миром, не могла поддаться порыву или глупому чувству справедливости.
Для таких людей, как они, рождённых в величии, сердца всегда остаются холодными. Если дело не касается тех, кого они признали своими, то жизнь, смерть или обиды посторонних не имеют для них ни малейшего значения. Если бы речь шла не о семье Гу, Сяо Чанцин и сам бы и глазом не повёл на смерть любого другого.
Одолеваемый сомнениями, Сяо Чанцин покинул дом Синь-вана, верхом выехал из города и направился к храму. Через задние ворота обители он поднялся на гору, где в уединении находилось скрытое поместье. В тихом и изящном дворике этого поместья пышно цвели гроздья гортензий.
Он толкнул калитку. Перед кустом гортензии неподвижно стоял тонкий, изящный силуэт. Звук открывающейся двери заставил девушку вздрогнуть. Обернувшись и увидев его, она лучезарно улыбнулась. На ней было платье жупинь нефритового цвета и сине-зелёная шаль — облик чистый, но не лишённый очарования.
Голубые волосы были уложены в высокую причёску, надо лбом нависали брови и губы; алая точка украшала межбровье, а ямочки на розовых щеках светились улыбкой 1.
— Муж цзецзе, — тихо позвала девушка, подойдя к Сяо Чанцину.
Это была не кто иная, как последняя живая душа из рода Гу, неполноценная сестра Гу Цинчжи — Гу Циншу.
Лишившись матери в детстве, до семи лет она воспитывалась подле Е-фужэнь и росла вместе с Гу Цинчжи. Она была единственным близким человеком, к которому Гу Цинчжи относилась с особой теплотой.
В тот день, когда Сяо Чанцин почуял неладное в намерениях Бися, он начал готовить подмену. Он взял на себя надзор за казнью именно для того, чтобы было легче действовать. Он мог бы подменить и Гу Чжао, но тот отказался сотрудничать и упустил лучший момент, поэтому Сяо Чанцин смог спасти только Гу Циншу.
Семья Гу была оправдана, но самовольная подмена смертника во время надзора за казнью считалась тяжким преступлением, поэтому Гу Циншу не могла явиться перед миром. Сяо Чанцин не собирался прятать её всю жизнь. Он планировал во время весенних императорских экзаменов присмотреть одного-двух надёжных людей, выбрать для Гу Циншу хорошую партию и выдать её замуж подальше от столицы. Там, где её никто не знает, она обрела бы свободу и покой.
Но на экзаменах случилась беда, дело заглохло, а Гу Циншу уже исполнилось шестнадцать. Он не мог больше медлить.
— Прогуляйся со мной, — Сяо Чанцин вывел Гу Циншу за пределы поместья, и они неспешно пошли по горной тропе. — Твоя цзецзе когда-нибудь водила дружбу с Чжаонин-цзюньчжу?
Гу Циншу опустила веки, и её рука, сжимавшая ароматный веер, невольно напряглась:
— А-Шу знает о цзецзе немного, и всё уже поведала мужу цзецзе.
Он спас её только из-за цзецзе. За всё время он навещал её лишь трижды: в первый раз, когда она только пришла в себя; во второй — чтобы расспросить о прошлом цзецзе; и вот сегодня пришёл снова, и опять ради цзецзе.
Цзецзе никогда не отдавала ему своего сердца, но он оставался непоколебим в своей преданности и не замечал никого другого.
Услышав ответ, Сяо Чанцин остановился. Он с некоторой тоской посмотрел на раскинувшийся впереди густой лес, утопающий в сочной зелени:
— Это я знал её недостаточно глубоко.
Времени им было отпущено слишком мало, он был слишком нетерпелив, и оба они были слишком молоды.
Если бы он встретил её только сейчас, был бы он более терпеливым?
Лес хранил безмолвие, лишь лёгкий ветерок шелестел листвой, но ответа не было.
— Я пришёл сегодня, чтобы сказать: всё уже устроено, тебя отправят в Цзяннань. Там у тебя будет новое имя…
— Муж цзецзе! — внезапно воскликнула Гу Циншу. Осознав свою бестактность, она склонила голову и прошептала: — А-Шу не хочет покидать столицу.
— Если ты не покинешь столицу, то всю жизнь проведёшь здесь взаперти. Но и это место не в полной мере безопасно. Молодёжь часто выбирается на прогулки в горы и может случайно забрести сюда, — терпеливо объяснил Сяо Чанцин.
— Муж цзецзе, может, ты заберёшь меня в задние покои своего дома? А-Шу хочет лишь оставаться рядом с тобой, — с жаром произнесла Гу Циншу.
Сяо Чанцин резко отступил на шаг, увеличивая расстояние между ними. С его лица исчезли последние следы теплоты:
— В доме Синь-вана больше не будет новых людей.
Глаза Гу Циншу широко распахнулись:
— Муж цзецзе, ты…
Неужели он собирается хранить верность цзецзе до конца своих дней!
— Возвращайся, — ледяным тоном бросил Сяо Чанцин, провожая её до дверей. — Собирай вещи, послезавтра я пришлю людей за тобой.
Пройдя пару шагов, он замер:
— Я забочусь о тебе только из уважения к твоей сестре. Если будешь вести себя скромно, я буду относиться к тебе как к Пинлинь. Но если позволишь себе лишнее, я не побоюсь ещё раз провиниться перед твоей сестрой.
Сяо Чанцин был в скверном расположении духа. Он шёл за ответами, а в итоге обнаружил чувства Гу Циншу к себе. С холодным лицом он погнал коня обратно в город. Когда он уже приближался к императорскому городу, из ворот выехала повозка Шэнь Сихэ. Ветер приподнял занавеску, и в этот мимолётный миг у Сяо Чанцина странно сжалось сердце.
Словно повинуясь какому-то наваждению, он преградил путь повозке. Когда Шэнь Сихэ снова отодвинула занавеску, он увидел совершенно чужое лицо, на котором не было ни тени прежнего сходства.
— У Синь-вана есть ко мне дело? — спросила Шэнь Сихэ.
Придя в себя, Сяо Чанцин ощутил невыразимую утрату.
— Цзюньчжу, не согласитесь ли вы пройти в чайный дом? Я пребываю в некотором замешательстве и хотел бы просить вас прояснить мои сомнения.
— С каким делом или человеком связаны эти сомнения? — спросила Шэнь Сихэ.
— Сюэ Хуо, — прямо ответил Сяо Чанцин.
Шэнь Сихэ всё поняла. Раз уж Сяо Чанцин взялся за Сюэ Хуо, он наверняка проведёт тщательное расследование, чтобы выяснить, не совершил ли тот преступлений пострашнее, чем укрывательство ложных донесений. Его люди, должно быть, уже побывали в округе Хуайинь и узнали, что она сделала тот же ход.
Он не понимал, почему она внезапно ополчилась на Сюэ Хуо, причём именно тогда, когда тот перешёл дорогу семье Гу.
Шэнь Сихэ не собиралась вводить Сяо Чанцина в заблуждение по поводу своей переписки с девушкой из рода Гу. И не потому, что боялась разоблачения лжи, а просто потому, что в этом не было нужды.
— Чжаонин просто заступилась за человека из семьи Шэнь, и только, — равнодушно ответила Шэнь Сихэ.
Человек из семьи Шэнь — это, конечно же, не ван Северо-Запада, не шицзы и не она сама с Шэнь Иньчо; значит, оставалась только Сюэ Цзинцяо.
- Голубые волосы (青丝, qīngsī) — поэтическое описание густых иссиня-чёрных волос; Брови и губы (鬓唇, bìnchún) — здесь: элемент укладки волос у висков. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
