Император ушёл, и остальные, разумеется, не остались, потянувшись к выходу один за другим. Бу Шулинь, намеренно отстав от прочих, не удержался и обернулся, сложив ладони в жесте почтения перед Шэнь Сихэ, чтобы выразить своё восхищение.
Не только Бу Шулинь восхищался Шэнь Сихэ. Всякий, кто обладал хоть каплей проницательности, понимал: клан Аньши — доверенные люди Бися, разве посмели бы они лезть к нему в постель? Иначе весь род неминуемо постигла бы немилость. Раз это не была затея Аньши, значит, и Бися, и Аньши стали жертвами чьего-то коварного замысла.
Кто же в нынешнее время решился бы пойти против Аньши, да ещё и впутать в это Бися? Ответ был очевиден. Тайцзыфэй была не только отважна и расчётлива, но и до предела безжалостна. Стоило только взглянуть, какая участь постигла двух девушек, выказавших благосклонность к тайцзы-дянься!
Одна, высокородная принцесса Тубо, провисела всю ночь на холодном ветру в глуши. Другая, единственная дочь военного губернатора, в чьих руках была сосредоточена мощная армия, лишилась невинности и навлекла на себя обвинение в посягательстве на Шэншана. Мало того что это ударило по интересам всего её клана, так ещё и жизнь её вряд ли удастся сохранить 1.
От этих мыслей невольно пробирала дрожь. Многие решили по возвращении строго-настрого предостеречь своих дочерей, чтобы те и помыслить не смели о Дунгуне. Им следовало остерегаться, дабы не стать пешками в противостоянии императора и Дунгуна. Будь то Сын Неба, вольный карать и миловать, или же тайцзыфэй, открыто бросившая вызов Бися, — ни с тем, ни с другим им было не совладать.
Сильнее всех в этой истории трепетал от страха Пинъяо-хоу. Пятнистого оленя добыли по просьбе Ань-эрлана, чтобы поднести Бися кровь оленьего панта. Едва они вернулись в свои покои и заперли двери, Пинъяо-хоу сурово бросил сыну:
— Сегодняшнее происшествие едва не утянуло за собой на дно всё наше владение!
— А-де, разве мог я обладать таким предвидением, чтобы предугадать столь далеко идущие последствия? — Пинъяо-хоу-шицзы чувствовал себя уязвлённым. Ведь дело-то было житейское: ему приглянулся женьшень Ань-эрлана, и он просто помог тому добыть пятнистого оленя.
Такие дела случались сплошь и рядом. Пусть их семьи и не принадлежали к древним аристократическим родам, но обе стороны занимали важные посты при дворе. Раз пришли с просьбой, да ещё и с щедрыми дарами, отказать было трудно, даже если бы он и не зарился на тот женьшень.
Пинъяо-хоу, поразмыслив, тоже решил, что сына винить не стоит. Но когда он вспоминал об участи Аньши и о том, как искусно тайцзыфэй расставила свои сети, даже у такого искушённого в делах службы старика, как он, волосы на загривке вставали дыбом.
Каждый шаг казался обыденным делом и не вызывал ни малейших подозрений, но в то же время каждый шаг был выверен до мелочей. Звенья цеплялись одно за другое, образуя смертельную ловушку, которую ни жертва, ни те, кого затянуло следом, не могли заметить до самого момента катастрофы. А когда всё открывалось, они уже были так крепко опутаны, что вырваться было невозможно.
Глубоко вдохнув, Пинъяо-хоу обернулся к дочери, которая молча следовала за ним:
— Вторая нянцзы рода Юй, ты скоро войдёшь в небесный дом. Наш особняк всегда хранил верность только Бися. Чжао-ван-дянься, судя по всему, тоже человек с немалыми амбициями. Если сможешь, постарайся вразумить его.
Тайцзыфэй… Тайцзыфэй разве что не объявила на весь мир, что ни во что не ставит Бися. Своим вызывающим поведением она желала показать всем свои притязания: титул супруги тайцзы для неё — лишь начало.
Столь глубокий ум, столь суровые методы, а за спиной — Северо-Запад. При мысли о том, что Северо-Запад теперь полностью в руках Шэнь Юэшаня и его сына, а все тайные агенты, которых Бися годами внедрял туда с таким трудом, вырваны с корнем, Пинъяо-хоу почувствовал, что политическая ситуация складывается не в лучшую сторону.
Бися кажется пребывающим в самом расцвете сил, но на деле бесконечные войны оставили в его теле множество старых ран, и солнце его жизни уже начало клониться к закату. В то же время тайцзыфэй, подобно восходящему светилу, движется вперёд с неудержимой силой. В схватке двух тигров один непременно пострадает, и после сегодняшнего случая вряд ли кто-то осмелится предсказать, кто выйдет победителем.
— Да, а-де, — послушно отозвалась Ю Саньнин.
Отцу не нужно было даже говорить об этом. Её страх перед Шэнь Сихэ был глубже, чем у кого-либо другого в доме Пинъяо-хоу. Ещё очень давно она увидела властность Шэнь Сихэ и на собственном опыте познала её жестокость.
Тогда она думала, что Шэнь Сихэ ведёт себя столь вызывающе и деспотично лишь из-за своего высокого происхождения. Однако сегодняшние события заставили её осознать: сила Шэнь Сихэ не в опоре на семью, а в ней самой, в её способности возвышаться над остальными так, что на неё можно лишь взирать снизу вверх.
Когда она шаг за шагом теснила императора, её величие ни на йоту не уступало его собственному. Одной этой черты было достаточно, чтобы Ю Саньнин поняла: ей никогда не достичь таких высот. Впервые Ю Саньнин осознала собственную ничтожность перед Шэнь Сихэ…
Дунгун прежде часто обходили вниманием. Многие считали само собой разумеющимся, что со смертью Сяо Хуаяна Дунгун бесследно исчезнет из их памяти. Однако Шэнь Сихэ одним росчерком пера заставила имя Дунгуна засиять с новой силой.
Многих одолевали сложные чувства. Раньше они предполагали, что Шэнь Сихэ, выходя замуж в Дунгун, цеплялась за статус законной супруги, чтобы в будущем иметь возможность побороться за власть. Только тогда никто не верил, что у неё хватит на это способностей; полагали, что это лишь выбор от безысходности.
Теперь никто не смел так думать. Стоит тайцзыфэй родить прямого старшего внука… Нет, даже если она не принесёт потомства, её хитроумия будет достаточно, чтобы лишить покоя всю императорскую семью.
— Довольна? — едва в покоях не осталось посторонних, и Шэнь Сихэ переступила порог спальни, она увидела Сяо Хуаяна, сидевшего на краю кровати в белоснежном нижнем платье.
— Не могу сказать наверняка, — Шэнь Сихэ подошла ближе, сняла с деревянной вешалки халат и собственноручно накинула его на плечи Сяо Хуаяна.
Почувствовав тепло, Сяо Хуаян перехватил её руку и прижал к своему плечу:
— И даже это тебя не радует?
Слава о ней прогремела на весь мир. Отныне взоры всех будут устремлены на Дунгун, но мысли и сердца этих людей будут заняты лишь разгадкой тайцзыфэй. Он же, тайцзы, обречённый на раннюю смерть, с этого момента превратился в марионетку в руках тайцзыфэй, в простую ступеньку на её пути к императорской власти.
— Я рождена в знатности и с малых лет наделена умом. Пусть в искусстве строить планы 2 я и уступаю тебе, но я ещё ни разу не просчиталась и не позволила другим обмануть себя. Когда проходишь через многое, начинаешь смотреть на всё спокойнее, — ровным голосом произнесла Шэнь Сихэ.
Многим казалось, что она не похожа на живого человека. На самом деле, помимо сдержанности, которой она придерживалась с детства из-за слабого здоровья, не позволявшего ей допускать сильных душевных потрясений, она до сих пор почти не встречала на своём пути серьёзных препятствий. Те, против кого она замышляла недоброе или кому желала смерти, никогда не находили спасения после её удара.
Возможно, со стороны казалось, что раз даже Бися был ею унижен, ей следовало бы торжествовать, но Шэнь Сихэ и впрямь не видела в произошедшем повода для ликования.
Сяо Хуаян, чуть повернув голову, смотрел на чистое, ослепительно прекрасное лицо жены. По правде говоря, она была наделена яркой, пленительной красотой, а глубина её глаз поражала воображение. С такой внешностью ей полагалось бы быть вызывающей и дерзкой, но веявшая от неё аура была глубока и непостижима, точно океан, на поверхности которого не колышется ни единая волна. Это противоречивое сочетание делало её образ отчуждённым и неприступным.
Глядя на неё, Сяо Хуаян вдруг невольно улыбнулся, его глаза засветились весельем, а брови взлетели вверх от нескрываемой радости.
— Ты очень рад? Почему? — Шэнь Сихэ не могла понять, что вызвало у него этот внезапный смех.
— Да, — кивнул Сяо Хуаян. — Я очень рад, потому что мне вдруг пришло в голову, что роль императора-марионетки — это отличная затея.
Раз уж Шэнь Сихэ собственноручно создала такую видимость, желая, чтобы перед лицом мира она была сильной стороной, а он по-прежнему оставался «бедным и несчастным», то почему бы не подыграть ей в этом до самого конца?
- Протянуть руку к священному (染指圣上, rǎnzhǐ shèngshàng) — буквально «окунуть палец», идиома, означающая посягательство на то, что не положено по чину, в данном случае — преступная близость с императором. ↩︎
- Строить планы в походном шатре (运筹帷幄, yùnchóu wéiwò) — фразеологизм, означающий обладание выдающимся талантом стратега и умение управлять ситуацией с безупречной точностью. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
