Слова Шэнь Сихэ были подобны мягкому ножу, который раз за разом вонзался в сердце Сяо Чанъяня, но тот не нашёл ни единого слова для возражения.
Он был искусен в сражениях, однако до такой степени пренебрёг вопросами народного благосостояния, что это действительно стало серьёзным проступком. Шэнь Сихэ была права: если бы он с самого начала установил ежедневную норму продовольствия на каждого человека, то добытого зерна хватило бы ещё как минимум на полмесяца.
Ситуация не дошла бы до нынешнего критического дефицита. Если бы Сяо Хуаян и Шэнь Сихэ не прибыли сюда, он так и не смог бы найти способ восполнить нехватку провианта, и последствия оказались бы невообразимыми.
Осознав свою вину, Сяо Чанъянь смиренно принял обличение и глубоко поклонился Шэнь Сихэ:
— Супруга старшего брата даёт верные наставления. Это моя ошибка, и мне не избежать ответственности. Я подам покаянный доклад Бися и признаю свою вину.
Столь чистосердечное признание вины заставило Шэнь Сихэ удивлённо приподнять бровь. Теперь было неудобно продолжать распекать его, но это не имело значения — когда закончится этот разговор, найдётся другой повод.
— Послезавтра в город доставят зерно. Синь-ван-дянься, сделайте необходимые распоряжения: потребуется сотня крепких мужчин, чтобы принять груз, — бросив эту фразу и даже не взглянув на принцев, Шэнь Сихэ развернулась и ушла вместе со своими людьми.
Сяо Чанъянь хотел что-то спросить, но, вспомнив, что его вина лишь усугубилась, понял, что не имеет права на вопросы. Шэнь Сихэ отдала распоряжение напрямую Сяо Чанцину, и смысл этого жеста был более чем ясен: пусть Сяо Чанъянь хорошенько поразмыслит над своим поведением и больше не вмешивается во всё подряд.
— Пятый брат, это ляжет на твои плечи, — невозмутимо произнёс Сяо Чанъянь.
Сяо Чанцин мягко улыбнулся:
— Трудиться ради народа — мой прямой долг.
Они обменялись взглядами и, не утруждая себя дальнейшим притворством, разошлись в разные стороны.
Весть о том, что императорский двор собирает продовольствие для уезда Дэнчжоу, разнеслась по всей Поднебесной. Даже до отрезанного от мира уезда Вэньдун дошли слухи. Однако из-за трудностей с обменом сообщениями никто, кроме Сяо Чанъяня, Сяо Чанцина и областного инспектора, не знал, как именно будет доставлено зерно. Даже Сяо Чанцин и остальные были осведомлены лишь о том, что провиант прибудет по воде. Но здешние водные пути отличались бурным течением, а из-за проливных дождей было трудно определить направление, поэтому они не питали особых надежд.
Твёрдая уверенность Шэнь Сихэ в том, что зерно доставят послезавтра, поразила их до глубины души. Тем не менее им оставалось лишь следовать её словам: расклеить объявления и под бой барабанов отобрать самых сильных людей для перевозки провианта.
Как только появилось объявление и разнеслись звуки гонгов, желающих отозвалось немало. Сердца людей были полны надежды, ведь от этого зависели их жизни!
Сяо Чанцин видел, как Шэнь Сихэ отчитала Сяо Чанъяня, выставив его никчёмным, поэтому он лично контролировал отбор людей. Шэнь Сихэ сказала сто человек — и он не взял ни одним больше.
В ожидании зерна самым праздным был Сяо Хуаян. Притворяясь больным, он не выходил из комнаты, где ежедневно подрезал цветы и травы, расставляя их в разноцветные вазы, чтобы украсить скромную обитель Шэнь Сихэ.
— Я узнал о местонахождении младшего двенадцатого, — сообщил Сяо Хуаян Шэнь Сихэ, зашедшей в комнату, не отрываясь от подрезания веток.
Шэнь Сихэ свернула с пути и подошла к нему:
— Ты собираешься его спасать?
Раздался щелчок — Сяо Хуаян отрезал лишний стебель. Он не сказал, что не спасёт, но и не подтвердил обратное. Повозившись ещё мгновение, он наконец поднял голову:
— Я во всём слушаюсь супругу.
При этом на его лице застыло выражение, будто он напрашивался на похвалу. Шэнь Сихэ запретила ему вмешиваться, доверив всё ей, и он действительно полностью отошёл от дел, во всём следуя её воле.
Его глубокие глаза сияли, словно обсидианы, излучая чарующий свет. Она молча смотрела на него и через мгновение внезапно тихо рассмеялась.
Сяо Хуаян удивлённо приподнял брови, оглядел себя, коснулся лица и с сомнением спросил:
— Не знаю, чем я смог угодить Ю-Ю?
— Твой вид сейчас… — Шэнь Сихэ обошла его, не забыв обернуться, чтобы ещё раз оглядеть его, словно сравнивая, — точь-в-точь как у Дуаньмина, когда тот выпрашивает лакомство.
Услышав это, Сяо Хуаян не рассердился. Напротив, его взгляд потемнел, в нём что-то всколыхнулось, а голос стал глуше:
— Я бы тоже не отказался от «лакомства», вот только не знаю, даст ли его Ю-Ю…
Слово «лакомство» он произнёс с особым нажимом, а его взгляд, скользнувший по Шэнь Сихэ сверху вниз, был более чем красноречив:
— Ю-Ю ведь уже очень давно держит меня на «постной диете»…
Жалобный тон и обиженные глаза заставили Шэнь Сихэ одновременно рассердиться и почувствовать, как к щекам приливает жар.
Этот мужчина никогда не упускал случая повести себя неподобающе. Стоило ей что-то сказать, как он тут же переводил тему на бесстыдные намёки. К тому же говорил он крайне завуалированно: если бы она прямо указала на это, то попалась бы в его ловушку. Он наверняка невинно захлопал бы глазами и сказал, что в последние дни вместе с простым народом ел лишь пустую похлёбку и просто-напросто просит нормальной еды.
Он и не подозревал, что ей пришло в голову, а значит, это точно она сама об этом подумала! И тогда он стал бы беззастенчиво утверждать, что делает всё это лишь ради её удовольствия, получая выгоду и при этом строя из себя невинность2.
Шэнь Сихэ, уже несколько раз попадавшаяся на эти уловки, решила проигнорировать тему, на которую любой ответ был бы неверным:
— Пусть Янь-ван-дянься потерпит ещё несколько дней. Пройдёт время, и я заставлю Цзин-вана лично вернуть его в полной целости и сохранности1.
— О? — Сяо Хуаян тут же оживился. — Как же Ю-Ю заставит младшего восьмого самого вернуть человека?
— Ты действительно думаешь, что я нарочно иду наперекор Цзин-вану и веду себя перед ним как вздорная женщина, скалящая зубы и нападающая с упрёками? — Шэнь Сихэ взяла чашку чая и сделала глоток. — Сначала я указала на то, что он притесняет богатые семьи, а сегодня добавила к этому его неумение вести дела. На первый взгляд это мелкие проступки, но когда их накопится достаточно, они превратятся в тяжкую вину. Когда наступит подходящий момент, я спрошу его, где находится Янь-ван.
— Янь-ван прибыл на помощь пострадавшим вместе с ним. Мы приехали и не могли справиться с последствиями бедствия, а он твердил, что Янь-ван занят в соседнем уезде. Сообщение между двумя уездами затруднено, и наше неведение о том, когда исчез Янь-ван, вполне объяснимо. Но если бы и он этого не знал, это навело бы на размышления.
— Тем более что Янь-ван пропал так давно, а после нашего приезда он всё равно продолжал твердить, что тот занимается помощью при бедствии. Это явная ложь. До нашего появления он ещё мог оправдываться тем, что был слишком занят и всё время посвящал борьбе с последствиями катастрофы, а потому проявил небрежность и ничего не знал. Теперь же я лишила его полномочий, и в уездной управе он, можно сказать, бездельничает. Если он и сейчас не заметит исчезновения Янь-вана, как он будет объясняться перед Бися? Если с Янь-ваном из-за этого что-то случится или он получит тяжёлые ранения, вины Цзин-вану не избежать. Поручение провалено, о брате не позаботился — по совокупности всех этих преступлений я смогу добиться того, что он лишится титула циньвана!
Глаза Сяо Хуаяна загорелись, он не удержался и, хлопнув в ладоши, похвалил:
— Чудесно, просто чудесно.
Оказывается, с того самого момента, как она лишила Сяо Чанъяня власти над помощью при бедствии, она уже начала планировать спасение Сяо Чжангэна. Два дела, казалось бы, совершенно не связанные между собой, не имели видимых точек соприкосновения до тех пор, пока всё не всплыло на поверхность. Даже Сяо Хуаян думал, что Шэнь Сихэ забрала полномочия главного распорядителя лишь для того, чтобы Сяо Чанъянь не путался под ногами. Наверняка и сам Сяо Чанъянь не догадывался, что это как-то связано с Сяо Чжангэном.
Сяо Хуаян пристально посмотрел на Шэнь Сихэ, а затем перевёл взгляд на чайную чашку в её руках, и его губы невольно расплылись в улыбке:
— Ю-Ю, это моя чашка.
И он даже успел сделать из неё глоток.
Хотя они и были супругами, Шэнь Сихэ впитала конфуцианскую этику знатных семей до мозга костей, и они никогда раньше не пользовались вещами друг друга… Ну, если не считать бадьи для купания.
- 毫发无损 (háo fà wú sǔn) — досл. «без повреждения единого волоска»; в полной целости и сохранности. ↩︎
- 占了便宜还卖乖 (zhàn le piányi hái mài guāi) — получить выгоду и при этом ещё строить из себя обиженного или вести себя так, будто оказал одолжение. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
