Безумный дождь из лепестков сакуры падал и падал, не прекращаясь.
Каждый раз, когда он вспоминал того человека, его неизменно сопровождал подобный дождь из лепестков сакуры. Под осыпающимися деревьями тот человек никогда не замечал его прихода, погружённый в раздумья о чём-то совершенно ином. И Янь Шу это всегда злило.
Приходилось долго ждать в тишине, пока тот наконец не обнаруживал его присутствия и не называл по имени — Янь Шу.
На лице Янь Шу было написано явное недовольство. Даже когда он пытался кому-то угодить, это всегда был холодный расчёт — он никогда не раскрывал своих истинных чувств. Кем бы ни был собеседник, Янь Шу мгновенно становился его любимцем, но с тем человеком всё было иначе.
Где бы они ни находились, тот всегда оставался ко всем «беспристрастным» и «справедливым». Янь Шу не удержался от колкости:
— Я ненавижу сакуру.
— Вот как? — последовал лишь спокойный ответ с улыбкой. Это ещё сильнее раззадорило Янь Шу, и он добавил:
— И тебя я тоже ненавижу.
После недолгого молчания тот снова ответил лишь: «Вот как?». Затем он озадаченно склонил голову и почесал нос. И всё. Это было пределом его реакции. Подобное равнодушие приводило Янь Шу в крайнее негодование.
Янь Шу сблизился с ним лишь для того, чтобы выполнить «задание». Завоевать его расположение, отобрать имя и имущество, а затем истребить весь его род. Такова была суть задания, привычного, как и всегда. К настоящему времени у этого человека почти не осталось тех, кого можно было бы назвать сородичами; кроме дочери, у него не было детей, так что завершить миссию не составило бы труда.
Однако прошло столько времени, а он так и не смог заставить себя уничтожить всё, что принадлежало этому человеку. Более того, он продолжал оставаться подле него.
Весной они любовались сакурой; летом отдыхали в тени глициний; осенью, глядя на ковёр из опавших листьев гинкго, тот шептал: «Они похожи на веера маленьких гномов»; а зимой, стоя под холодным снегом, он поднимал взор к хмурому небу и говорил, что весна уже близко. Янь Шу думал: даже если он сам не приложит руку к его гибели, этот простодушный и лишённый амбиций аристократ, обладающий высоким титулом, но живущий в бедности, наверняка скоро станет жертвой чьих-нибудь козней. Но даже когда в руках того человека был окровавленный меч, он смотрел тем же взглядом и говорил те же слова.
— Посмотри, Янь Шу. Расцвели белые магнолии. В этих цветах обитает божество весны. Ах, весна уже настала.
Белоснежные лепестки магнолии были настолько чистыми, что казались почти голубоватыми. Этот цветок, растущий в снежных краях, приносил весть о приходе весны.
Сжимая в руке меч, с которого ещё капала кровь только что убитого врага, тот человек не забывал поднять лицо и залюбоваться весенним цветением.
— Каким же зрелым взрослым был этот человек!
В тот момент Янь Шу впервые в жизни почувствовал, как в его душе что-то тревожно зашуршало, подобно бамбуковым листьям на ветру. Чтобы понять нечто — что-то, чего он не осознал до сих пор — он и оставался рядом с этим ненавистным ему человеком.
— Янь Шу, ты знал? У такой сакуры не может быть потомства.
Он протянул ладонь и изящно поймал лепесток.
— Эти деревья выращены путём искусственной прививки ради создания ещё более прекрасных цветов. Плата за это — неспособность плодоносить; у них нет семян. А значит, они не могут оставить после себя наследников. Единственный способ продлить их жизнь — искусственное черенкование. К тому же эта сакура, словно подчиняясь древнему обету, расцветает и осыпается одновременно. Все деревья — копии одного материнского растения, поэтому они абсолютно одинаковы. Если люди не будут ухаживать за ними и создавать новые саженцы, этот сорт исчезнет с лица земли меньше чем за сто лет. Неудивительно, что они цветут так безумно красиво. Люди, не знающие правды, восхваляют их и любят, но стоит весне пройти — и о них забывают. Человеческие чувства так эгоистичны.
Янь Шу уже не помнил, какое выражение лица было у него самого, когда он слушал эти слова.
— Поэтому, Янь Шу, на самом деле я тоже очень не люблю такую сакуру. Похоже, мы с тобой родственные души.
С этими словами тот человек прищурился, обнажив улыбку сообщника.
— И правда, когда лепестки осыпаются, они кружатся в неистовом, бесцеремонном танце, в них нет ни капли сдержанности. Но… они действительно прекрасны. Созданная человеческим эгоизмом сакура обречена жить лишь одно поколение, и нельзя винить её за то, что она цветёт так ярко и своенравно. Ведь эти цветы рождены лишь ради этого мига. Поэтому, как бы я ни противился, каждый год я прихожу взглянуть на них. По крайней мере, пока я жив, я буду составлять им компанию.
Сакура, пожертвовавшая потомством ради неземной красоты. Безумное великолепие. Жизнь, которая оборвётся без человеческой заботы. Лепестки, летящие по ветру, — красота, купленная ценой призрачности, благородства и судьбы, ведущей к уничтожению.
Сокровенная красота. Да, Янь Шу поднял голову и посмотрел на того человека. Он хотел улыбнуться, но не смог. И это тоже случилось с ним впервые, ведь с тех самых пор, которые стёрлись из памяти давным-давно, Янь Шу умел лишь носить маску улыбки.
Прежде чем мысли оформились, губы сами произнесли слова, сопровождаемые горьким вздохом и растерянной улыбкой.
— Однако не кажетесь ли вы сами похожим на эту сакуру, Ван Цзи-дажэнь?
Что тогда ответил Ван Цзи, Янь Шу тоже не помнил.
…Предрассветная мгла, тишина в комнате, словно в буддийском храме. Янь Шу резко открыл затуманенные сном глаза.
Заснув прямо на кушетке, он потянулся к корзине с фруктами и взял гроздь винограда. Съев одну ягоду, он тут же отложил её. Закрыв глаза, он словно услышал топот копыт коня Ван Цзи, спешащего в Хунчжоу. Эта комната, где часто бывал Ван Цзи, казалась пустой без своего хозяина. Даже виноград стал безвкусным.
Янь Шу лениво поправил длинные волнистые волосы, вспоминая Ван Цзи под вишнёвым деревом.
— Хуан И, Юй Шунь, мы ведь когда-то договорились? Мы исполним наши желания, чего бы это ни стоило.
В далёком прошлом они втроём дали обещание. И срок его исполнения неумолимо приближался.
— Осталось приложить ещё немного усилий. Хотя один из них больше ни на что не годен, и это досадно. А ведь я с таким трудом его подобрал.
Бесшумно, словно из ниоткуда, из полумрака к Янь Шу подлетела чёрная бабочка. Взгляд Янь Шу был тусклым и безжизненным.
Благодаря заключённому «контракту», Янь Шу почувствовал, когда этот оживший труп «вернулся».
— Покушение на Лю Хуа провалилось?.. Неужели тот парень оказался настолько бесполезным, или же рост сяогунян превзошёл все ожидания? Ха-ха, а она неплоха, эта сяогунян. Всё больше в моём вкусе.
Янь Шу весело рассмеялся. Чем интереснее становилась жизнь, тем радостнее ему было.
— Что же предпринять дальше? Его лицо теперь раскрыто… Ах, точно, надену на него лисью маску, как и раньше. Нужно хорошенько постараться ради Ван Цзи-дажэня, хе-хе!
Наблюдать за Ван Цзи было чрезвычайно увлекательно. Ван Цзи нельзя было назвать святым: в его руках был окровавленный чёрный меч, но взор его всегда был устремлён на белые цветы. Он не искал оправданий своим поступкам, но и никогда не колебался. В отличие от тех, чья внутренняя чаша весов могла склониться от одного лишь чёрного пёрышка, он, хоть и покачиваясь, неизменно сохранял равновесие и по собственной воле продолжал идти по опасному пути. Такой Ван Цзи привлекал Янь Шу гораздо больше, чем кристально чистые праведники или окончательно павшие грешники. Сколько бы чёрных перьев ни падало на его весы, он не сдавался до самого конца.
Он был рождён, чтобы жить ради других, — истинный правитель от рождения. Полная противоположность Янь Шу.
Именно поэтому Янь Шу и ненавидел Ван Цзи больше всех на свете.
— Не ради тебя. У Юй Шуня и Хуан И есть свои желания, и я тоже намерен исполнить своё.
Янь Шу любил жить, любил каждое мгновение жить ради самого себя. Стоит исполниться желанию Ван Цзи, как вместе с ним исполнится и его собственное — вот то «что-то», что он обнаружил в прошлом, то, что можно понять, лишь оставаясь подле Ван Цзи.
Но чем именно было это «что-то», до сих пор оставалось без ответа. Словно за шуршанием бамбуковых листьев, это трепетное чувство было сокрыто, мешая Янь Шу ясно разглядеть истинное «желание». Поэтому Янь Шу оставался рядом с Ван Цзи исключительно ради самого себя; Янь Шу никогда не жил ради Ван Цзи. Он считал, что в любой момент сможет с лёгкостью предать Ван Цзи ради собственной выгоды.
Шелест бамбуковых листьев звучал так приятно, но от него также пробегал холодок по спине. Каждый раз, когда он сжимал руками шею Ван Цзи, Янь Шу слышал этот звук. Это походило на ощущение, будто ломаешь что-то руками, на мгновенное наслаждение в ладонях. Ждать осталось недолго.
— Впрочем, беспокоиться пока не о чем. Пока ты не взойдёшь на трон, я буду на твоей стороне. Помогу устранить все препятствия и исполнить твоё желание. Таков мой способ.
Вот только делалось это ради совсем иной цели. Волосы на теле Янь Шу встали дыбом, словно напоминая ему: иных целей быть не должно. А потому —
— Юй Шунь, неважно, выиграю я или ты, конечным победителем всё равно останется господин Ван Цзи. Однако… победу я всё же запишу на свой счёт!
Когда зацветёт сакура, всё закончится. Таков мой способ, Юй Шунь, а не твой.
Янь Шу ухмыльнулся, на его губах промелькнула зловеще-красивая улыбка, а затем он небрежно взял виноградину и отправил её в рот.
— …Возвращайтесь скорее, я жду вас, господин Ван Цзи.
Внезапно откуда-то взлетел чёрный ворон.
● ● ●
Су Фан ждал кого-то в пустом кабинете заштатных чиновников. Когда он, читая свиток, протянул руку к чашке чая, под ногами внезапно раздался толчок. Довольно сильный. Хотя это землетрясение быстро утихло, за дверью всё же послышался чей-то крик: — Мой письменный стол!.. — и звук торопливых шагов в сторону кабинета. Су Фан лениво пошевелил рукой, подпиравшей подбородок, приветствуя вошедшего.
— О, Шу Я. Давно не виделись!
Только когда утихли толчки, Фэн Шуя с облегчением на лице придвинул стул напротив Су Фана и сел.
— Что ещё за «о»! Что вообще происходит с этими землетрясениями в последнее время? Их как-то чересчур много! Просто уму непостижимо… И ты хорош: вернулся и даже не связался с нами сразу, Су Фан, это жестоко с твоей стороны.
— Виноват, виноват, моя оплошность. И ещё, огромное спасибо, что помог передать письмо для Янь Цина.
Они были не просто коллегами по заштатной службе — давняя дружба делала их общение особенно близким, но никогда не переходящим границы дозволенного. В конце концов, Шу Я был тем самым надёжным другом, которому можно было доверить даже письмо для Янь Цина. К тому же характер Шу Я на самом деле был полной противоположностью его легкомысленной внешности: он был известен тем, что умел свято хранить чужие тайны.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
