— Чжу Цуй-сяоцзе…
Прошло довольно много времени, прежде чем послышался нерешительный голос. Только тогда Чжу Цуй вспомнила, что Цю Ину тоже пора возвращаться.
Поразительно. В те времена, когда она была нюйгуань, ей хотелось поколотить его всякий раз, стоило завидеть это лицо, а теперь у неё и в мыслях не было даже просто оттолкнуть его ногой. Возможно, дело было в том, что Цю Ин никогда не навязывался и не проявлял самоуверенной фамильярности, всегда вежливо соблюдая дистанцию. И всё же, несмотря на это, чувства между ними стали более искренними и крепкими, чем тогда. Его чуткая сдержанность и прямота подкупали.
— Ни Сю Ли, ни тебе… мне так и не удалось показать светлую сторону семьи Пяо…
«И в нашей семье Пяо есть что-то хорошее». Чжу Цуй почему-то стало жаль, что Цю Ин так этого и не увидел.
Цю Ин с улыбкой пожал плечами.
— Вовсе нет. Я очень рад, что прибыл сюда и встретился с госпожой Лю Хуа.
— Мамой?
— Она — истинный правитель, и это не просто слова.
Пусть некоторые её слова и поступки трудно было принять, она действительно всё продумывала до мелочей и требовала такой же ответственности не только от себя, но и от окружающих.
— Когда она велела мне не тратить слова попусту… я словно прозрел. Раньше, при дворе, я считал, что справляюсь блестяще, но в конечном счёте это было лишь моим собственным мнением. Порой я действительно говорил необдуманно. Пусть так случалось не всегда, я и впрямь не держал нервы на пределе и не взвешивал каждое слово. А ведь всё, что я произносил, доходило до ушей короля. Нельзя отрицать — я был слишком самонадеян. Вода, просачивающаяся сквозь такие маленькие дырочки, рано или поздно превращается в потоп…
Пока он говорил, лицо Цю Ина, которое видела Чжу Цуй, казалось более сосредоточенным и невозмутимым, чем когда-либо прежде.
Нужно возвращаться. Эта мысль невольно возникла в сердце Цю Ина — тихая, но твёрдая. Он обязан вернуться.
К королю. Возможно, он совершил немало ошибок, возможно, он далеко не идеален. И всё же, как ни странно, сердце Цю Ина ни на миг не дрогнуло. И причиной тому была не только простая симпатия к Лю Хуэю.
Когда он преклонил колено в провинции Лань, им и впрямь наполовину двигала симпатия, но вторая половина была иной. И только теперь Цю Ин окончательно осознал: он посвятил свою верность именно из-за этой второй причины, не имеющей отношения к личным чувствам.
Несмотря на насмешки Лю Хуа, даже если с него сорвали всю защиту, осталось нечто незыблемое. Цю Ин всё ещё чувствовал это крохотное семя. Пусть в глазах других Лю Хуэй кажется никчёмным, но Цю Ин очень хотел увидеть, как это семя пустит ростки и во что оно превратится в его сердце.
«Симпатия и клятва верности — вещи разные».
Сюнь был прав. Чтобы защитить ту самую вторую половину, Цю Ин должен вернуться к двору.
Внезапно он почувствовал, как кто-то схватил его за руку. Удивлённо опустив взгляд, он увидел, что Чжу Цуй смотрит на него снизу вверх. Хотя её взор и не был холодным, как лютая зима Лю Хуа, в нём читалась такая же непреклонная воля — настолько сильная, будто она хотела удержать Цю Ина здесь навсегда.
— Послушай. Если в дальнейшем Его Величество решит принять покровительство семьи Пяо, я буду защищать его, следуя древнему обету под старой акацией… Пусть ценой этого станет отказ от права наследования и трона, в этом нет ничего постыдного.
Изгнание. Неважно, каким способом, лишь бы он остался жив.
Цю Ин улыбнулся, глядя на Чжу Цуй и на её пальцы, вцепившиеся в его руку. Он вдруг вспомнил их первую встречу в снежный день. Пожалуй, с тех пор она впервые сама приблизилась к нему. Цю Ин покачал головой.
— …Я не могу дать тебе такого обещания. Точно так же, как и ты не можешь обещать подобное.
Лицо Чжу Цуй омрачилось и исказилось от боли.
— Я ведь тоже хочу, чтобы ты жила, Чжу Цуй-сяоцзе.
Чжу Цуй ничего не ответила. Она вспомнила о судьбе великой жрицы, становящейся живой жертвой. Да, они оба не могли ничего обещать друг другу.
— Но я запомню твои слова. Пусть я и не могу пообещать исполнить то, на что ты надеешься.
Цю Ин лукаво усмехнулся и продолжил:
— Но то, что Чжу Цуй-сяоцзе перестала использовать в разговоре со мной вежливые формы, — уже большое достижение. По крайней мере, для меня нынешнего.
Услышав это, Чжу Цуй и сама поразилась… Действительно, когда же это началось? Раньше она со всеми без исключения говорила подчёркнуто вежливо, и Лань Цюин не был исключением. Однако сейчас это казалось ей совершенно естественным.
Невольно в памяти Чжу Цуй всплыл заснеженный пейзаж. Тот самый уголок в одиноком хоугуне, в саду.
— …Что с тобой? Почему тебе так грустно?
— …Я так сильно люблю, но, когда вижу счастливое лицо другого, мне становится невыносимо горько и больно, сердце разрывается.
Обрывки воспоминаний. Она не могла отчётливо вспомнить лицо собеседника, лишь знала, что какой-то юноша, прикрывшись веером Чжу Цуй, тихо всхлипывал. Это было очень, очень давно, но этот голос…?
Пусть он и плакал навзрыд, от него всё равно веяло душевным теплом и ощущением счастья. Он принимал все радости как должное и рыдал так лишь из-за одной неудачи в любви. Над этим юношей не было ни тени, и Чжу Цуй, выросшую в совершенно иных условиях, поразило, что в мире бывают настолько счастливые люди. Чжу Цуй знала лишь одно счастье, и даже если оно не принадлежало ей целиком, она считала его своим. Порой сердце болело, но она ещё больше боялась, что из-за собственной жадности потеряет всё. И поэтому, когда она увидела этого жадного юношу, который хотел получить всё и сразу, а не достигнув желаемого, вздыхал так, будто настал конец света, она невольно улыбнулась.
Она вспомнила. Тогда, хоть она и привыкла к одиночеству, в снежные ночи она часто не могла уснуть, тоскуя по семье Пяо. Однако в тот вечер ей показалось, что она сама согрелась этим теплом и счастьем, исходившим от юноши.
Тот юноша, счастливый почти до глупости.
«Ой… неужели это… не может быть?»
— Когда всё закончится, я обязательно вернусь… Здесь меня ждёт ещё одно очень, очень важное дело.
— Важное дело?
— Именно.
— Что же это? Неужели ты решил приударить за мамой? Поэтому только что сказал, что рад был встретиться с ней…
— …Даже я не стал бы за ней ухаживать! — хотел было крикнуть Цю Ин, но сдержался. В конце концов, Чжу Цуй прекрасно знала его прошлое, о котором он предпочёл бы умолчать. Стоило ему возразить, и она наверняка ответила бы: «Ой, но разве ты не любишь добиваться самых неприступных нюйгуань? Хотя бы ради забавы?» Это была его собственная вина. Теперь он не мог сохранять перед ней образ безупречного красавца — это было самым слабым местом Цю Ина.
Поэтому сейчас Цю Ину оставалось лишь безвкусно отшутиться:
— …Ну неужели ты не можешь просто и искренне сказать, что хочешь моего благополучного возвращения?
Чжу Цуй пристально посмотрела на Лань Цюина, который так легко говорил о благополучном возвращении.
— Почему ты всегда такой оптимист?
— Потому что ты, Чжу Цуй-сяоцзе, слишком большая пессимистка. Вместе мы составляем идеальную пару.
В чём тут идеальность, Чжу Цуй совершенно не понимала. Однако она поймала себя на мысли, что Лань Цюину и впрямь лучше оставаться именно таким оптимистом. Тяжёлый камень, лежавший на душе Чжу Цуй, незаметно исчез.
— Я провожу тебя. Куда тебе нужно? Пути спасения ведомства Сяньдуншэн нельзя открывать для обычных людей, так что я смогу проводить тебя разве что до какого-нибудь даосского храма или монастыря в окрестностях столицы…
В этот момент внезапно раздался щелчок, и дверь, ведущая к магическому кругу переходов, отворилась. Чжу Цуй и Цю Ин обернулись: там стоял Сяо Лиин, которого они не видели уже долгое время.
Янь Цин добрался до одного из мест, о которых он ранее говорил Чжими, что «уже взял их на заметку», и поднял взгляд на стоящий перед ним храм.
— Храм Фаннао… Ну и название, нарочно не придумаешь.
Взирая на вывеску, которая, казалось, вот-вот сорвётся вниз, он прочёл имя храма. Куда ни глянь, а место и впрямь соответствовало своему названию и внушало одни лишь заботы: мало того, что слышался скрип расшатанных дверей, так ещё и по главному залу гулял странный свистящий ветер — самое настоящее пристанище призраков; неудивительно, что оно пришло в запустение. Само название подобрано из рук вон плохо, подумал Янь Цин, уж это даже мне понятно.
— Разговариваю сам с собой, и даже подразнить некому, какая жалость. Ну что ж… Прошу прощения, я вхожу.
Храм Фаннао был обителью средних размеров, само здание выглядело величественно. Янь Цин тщательно осмотрел постройку, которая с первого взгляда казалась ветхой, и вдруг вскинул голову.
С тех пор как он покинул гору Серебряного Волка, подобное чувство возникло впервые. Янь Цин ухватился за эту нить ощущений и бросился в сад.
Добравшись до самого дальнего угла храмовой территории, он обнаружил там несколько маленьких святилищ, почти скрытых в зарослях. По сравнению с внешними постройками, эта повреждённая дождями молельня была чище, но настолько мала, что в ней едва ли поместились бы двое. Деревянная дверца была плотно закрыта, но не заперта. Перед тем как толкнуть её, Янь Цин внезапно посмотрел вверх.
Он услышал голос, зовущий его. Больше десяти лет назад его тоже звали по имени. Но на этот раз всё было иначе.
Замерев и глядя в небо, Янь Цин прислушался. Затем он тоже попробовал окликнуть её.
— …Сяоцзе?
Из щелей старой деревянной двери святилища пробивался таинственный слабый свет. Однако Янь Цин не стал открывать дверь, а вместо этого уставился на крышу строения. Тому не было причин, лишь чистая интуиция. Ему казалось, что чинно выйти через дверь — совсем не в духе сяоцзе, и если это можно считать оправданием, то пусть так и будет.
В тот миг, когда Янь Цин позвал её, свет за дверью стал ярче. В следующее мгновение…
Знакомый, навевающий тоску зов на этот раз совершенно отчётливо прозвучал у самого уха Янь Цина.
— Янь Цин!
Подняв глаза, он увидел, что Сю Ли действительно появилась в воздухе над святилищем и теперь стремительно падала вниз.
● ● ●
В тот миг, когда она ступила на магический круг «прохода» семьи Пяо, в мыслях Сю Ли возник именно Янь Цин. Перед разлукой Сю Ли оставила несколько писем. Если бы Янь Цин действовал согласно её наставлениям в письмах, то сейчас он должен был находиться в Хунчжоу.
В следующее мгновение её затуманенное, полусонное сознание внезапно пробудилось, и она «увидела» Янь Цина.
Устремлённый прямо на Сю Ли взгляд, привычный шест, отросшая щетина, шрам в виде креста на левой щеке и его глаза цвета эбенового дерева.
— …Сяоцзе?
От этого зова «проход» внезапно сделал крутой поворот и извилистой лентой устремился к Янь Цину. Что было потом, Сю Ли помнила смутно. Казалось, её взгляд затянуло в смерч, вокруг ничего не было видно, стало трудно дышать. Подобно тому первому разу, когда её привели в комнату Лю Хуа, полную белых гробов, возникло чувство, будто огромная рука подхватила её и отшвырнула прочь — а затем взор стремительно прояснился, но она видела лишь лицо Янь Цина. И тогда Сю Ли невольно позвала его.
— Янь Цин! Э?.. А-а-а-а-а!
Она лишь увидела улыбку Янь Цина, как мир снова перевернулся. Сю Ли приготовилась к тому, что приземлится прямо на землю, но всё её тело, подобно свернувшейся мокрице, совершило кувырок, и она заскользила вниз головой. Спина будто обо что-то потёрлась.
Раздался глухой звук, и её подхватили знакомые руки. Сю Ли открыла глаза, потирая кружащуюся голову, и встретилась с внимательным взглядом обнимающего её Янь Цина. На его лице сияла привычная жизнерадостная улыбка.
— Удачное прибытие. А ты и впрямь совершила самое настоящее приземление — как обычно, вернулась по воздуху.
Почему-то сердце Сю Ли на миг замерло. От Янь Цина исходил знакомый аромат высушенной на солнце травы.
Этот запах был таким же, как и в мире, который Сю Ли горячо любила. Она не могла проронить ни слова, лишь крепко сжала губы.
Наконец-то я вернулась. Эта мысль нахлынула на неё сокрушительным штормом. Наконец-то вернулась.
Поддерживая Сю Ли правой рукой, Янь Цин протянул левую и мягко убрал волосы с её лба. Казалось, он не столько хотел убедиться, что перед ним действительно Сю Ли, сколько беспокоился о её жаре, увидев раскрасневшиеся щёки. Сю Ли вспомнила момент их расставания с Янь Цином и Су Фаном. Тяжёлое, непослушное тело, головокружение, дрожь в руках и ногах и ледяная кожа. Она не могла есть твёрдую пищу и почти целыми днями забывалась тяжёлым сном в повозке. Помнится, в самом конце она впала в какую-то ленивую сонливость и закрыла глаза, решив, что пусть всё будет как будет. Должно быть, именно такой Хун Сюули и осталась в памяти Янь Цина.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
