— В такие метельные ночи вечно чудится всякое невероятное…
— …
— Это добрый конь. Должно быть, именно он принёс тебя сюда. Ума не приложу, как он той ночью перебрался через такой бурный поток… В этих краях нет нормальных дорог, а все мосты смыло большой водой. Когда я нашёл тебя, ты почти весь заледенел, а на голове живого места не было от шишек — до чего же жалкое было зрелище. Если бы не этот конь, то тебя принёс бы разве что снеговик или Бодхисаттва Дицзан.
Бодхисаттва Дицзан или снеговик?.. Лю Хуэй, закутанный в одеяла, точно личинка мешочницы, посмотрел в пустую чашу. Неужели Сиин и правда вытащил его из реки, а потом принёс сюда?
Который сейчас час и где он находится — эти вопросы возникали и тут же таяли, подобно вечерней дымке. В очаге ярко пылал огонь; слушая, как потрескивают угли, Лю Хуэй чувствовал, что мысли становятся всё более тягучими. Эта убогая горная хижина казалась нереальной, словно он заблудился в коробке с игрушками и вёл беседу с незнакомым стариком — всё напоминало сцену из далёкого сна. Казалось бы, сейчас нужно о чём-то серьёзно подумать, но всё вдруг стало безразлично. Те гвардейцы, о которых Лю Хуэй только что вспоминал с такой болью в сердце, теперь отдалялись от него. Хотелось просто…
— При дворе, кажется, что-то стряслось.
Эти слова старика для Лю Хуэй, погружённого в уютную полудрёму, прозвучали так, будто чья-то ледяная рука внезапно сжала ему сердце. Он с трудом подавил дрожь, охватившую тело, и сам не понял, удалось ли ему скрыть это. Старик пристально смотрел на него своим единственным глазом.
— Говорят, король бежал из столицы. Хоть на него и напали какие-то разбойники, их было немного, но он бросил битву и пустился в бега, и теперь его местонахождение неизвестно.
Голос, спокойный и безучастный, словно старое дерево, продолжал рассказ. В нём не чувствовалось никаких эмоций. Ни у старика, ни у Лю Хуэй.
— Генерал Ван Цзи вернулся в Гуйян и приказал обыскать всё кругом. Говорят, поиски уже дошли до соседних деревень…
Каждое слово старика касалось Лю Хуэй напрямую; то, что раньше было смутным и неопределённым, теперь обретало чёткие очертания и стремительно приближалось к нему. Так близко, что можно было коснуться рукой.
Ван Цзи уже вернулся в столицу.
— Как только рассветёт, поисковые отряды могут добраться и сюда. Когда река замерзает, путь сюда становится куда проще…
Лю Хуэй пришёл в замешательство и тихо застонал. Он не знал, что делать, и в голове не рождалось ни единой мысли. Совсем ни одной.
Внезапно Лю Хуэй почувствовал на себе чей-то взгляд и поднял голову. Но перед ним была лишь грубо сколоченная внутренняя дверь хижины.
Нет — Лю Хуэй вздрогнул. В щели деревянной двери виднелись два вращающихся глазных яблока, и это было жутко. Эти два глаза, похожие на чёрные дыры, пристально следили за Лю Хуэй, словно надзирая за ним. Хотя Лю Хуэй не вскрикнул, он почувствовал, как по телу пробежала нервная дрожь.
Старик тоже обернулся, но ничего не увидел. Однако он, похоже, понял, что именно заметил Лю Хуэй.
— …А я-то думал, она не проснётся до рассвета.
Лю Хуэй вспомнил о другом человеке в этом доме. Вспомнил и ту кошмарную первую ночь. Он уже почти убедил себя, что это был просто дурной сон и что здесь живёт только старик. Старик тоже наверняка не забыл о событиях той ночи, но в его поведении не было ни тени раскаяния. Глядя на выражение его лица, Лю Хуэй понимал только одно: для старика в случившемся не было ничего, за что стоило бы извиняться. Но причины этого он так и не знал.
Лю Хуэй сглотнул. Расспрашивать об этой женщине было всё равно что ступить в трясину, из которой не выбраться; лучше было промолчать. Однако что-то в душе не давало ему покоя, и он всё же спросил:
— Она твоя жена?
Старик прищурил свой единственный глаз и некоторое время пристально смотрел на Лю Хуэй. Он молчал точно так же, как когда Лю Хуэй спросил о его потерянном глазе и руке. Словно хотел сказать: «Из десяти человек девять не коснулись бы этой темы, как же тебя угораздило оказаться тем самым невеждой?» Но старик не рассердился, скорее Лю Хуэй показался ему довольно забавным.
— Нет, она мне не жена. Но живёт здесь давно, можно сказать, заботится о моём быте.
Заботится о быте? Лю Хуэй помнил, с какой яростью она ругала старика той ночью — куда страшнее, чем когда сжимала его собственную шею. И как только старик может жить с такой ужасной женщиной, не будучи её мужем? Да и вообще, разве такая женщина способна на самом деле «заботиться» о ком-то?
Должно быть, все те сотни вопросов, что крутились у него в голове, отразились на лице, потому что старик безучастно пожал плечами:
— Обычно она не такая. Забота о ком-то её успокаивает, поэтому я и позволяю ей это. Она женщина работящая, вот только стоит ей встретить военного или кого-то высокопоставленного, как она тут же становится сама не своя…
Железный чайник, гревшийся на очаге, начал с шипением выпускать пар.
Старик взял из рук Лю Хуэй пустую деревянную чашу и, даже не сполоснув её, бросил туда чайные листья и залил кипятком. Тёмный отвар издавал странный аромат, напоминающий какую-то лечебную траву. Запах был очень похож на тот чай, который часто заваривал Шао Кэ.
Посмотрев в чашу, которую старик вернул ему, Лю Хуэй увидел своё отражение в чёрной воде — оно беспрестанно колыхалось. Он вспомнил ярость и ненависть той женщины, подобные урагану. Если бы старик не вмешался, она бы точно убила Лю Хуэй. Эта неистовая жажда крови определённо не была ошибкой — она предназначалась именно ему.
— Могу я спросить, почему?
Несмотря на краткость вопроса, старик правильно понял, что именно беспокоит Лю Хуэй. Помолчав, он склонил голову и посмотрел в угол хижины.
— …Увидев такие величественные мечи, она просто не смогла сдержаться. Это вернуло её в прошлое.
Только тогда Лю Хуэй вспомнил про Ганьцзян и Мо-е. Он поспешно проследил за взглядом старика и увидел в углу под грудой соломы знакомую рукоять. Похоже, мечи кто-то спрятал там. Вернее, их положили туда специально, чтобы скрыть с глаз. Наверное, так же, как скрывали самого Лю Хуэй.
— Я потерял лишь глаз и руку, а она лишилась всех своих детей. Она родила почти десяток, но половина либо умерла от голода, либо сгорела от болезней, а остальных убили на войне. Говорят, некоторых убивали прямо у неё на глазах. Она выжила… может, потому что женщина. В молодости она была довольно красива, а для мужчин она была лишь удобным инструментом для удовлетворения похоти. Впрочем, в этом нет ничего удивительного.
Лю Хуэй не находил слов. Он просто не знал, что на это ответить. В голове не рождалось ни единого слова.
— …Хоть в этом и нет ничего удивительного, произошедшего хватило, чтобы она окончательно лишилась рассудка. Как по мне, это самое бесчеловечное, что может выпасть на долю человека, но она об этом никогда не вспоминает. На языке у неё всегда только дети. Она свято верит, что в один прекрасный день они вернутся… Так прошло уже несколько десятилетий… Сначала мне это до смерти надоело, но, как ни странно, теперь мне всё равно. Это безумие, но, видя её непоколебимую веру, я перестал считать её глупой. Напротив, мне кажется, что в своём нынешнем состоянии она уже превзошла обычных людей… Долго наблюдая за ней, я вдруг осознал, что настоящий безумец здесь вовсе не она… Да, не она.
Старик говорил, и его поза, и голос напоминали старое дерево; казалось, он рассказывает ребёнку какую-то старинную легенду.
— Для неё всякий, кто носит меч, — кровавый убийца. Обычно она тихая, но в такие моменты вмиг меняется. Возвращается в прошлое, скованная ненавистью, и не может пошевелиться. В последнее время она забывает даже то, что было три мгновения назад, но тебя, спрятанного мною в соломе, ищет неустанно. Всё бормочет: «Куда он делся? Я убью его», и безумие её только крепнет… Удивительно, но она и впрямь способна различать. Она знает, кто убивал, а кто сделал её такой. Знает, кто приближается к тому жестокому миру. И в прошлом, и в будущем.
«Лучше бы умер, от жизни всё равно ничего хорошего не будет».
Не утихающий и по сей день гнев. Обида на страну, на войну. Лю Хуэй не мог возразить. Если бы его спросили, что изменилось в эпоху Лю Хуэй, он бы не нашёл ответа. Значит, для неё всё осталось по-прежнему. Те, кто сделал её такой. Просто на драконьем троне теперь сидит другой человек, но прошлое и будущее едины. И она это знает.
Лю Хуэй посмотрел на единственный глаз и единственную руку старика. Тот сказал, что потерял их на войне. Значит, и для старика всё должно быть так же.
— Почему… вы… спасли меня?
Он произнёс лишь это, но старик всё равно верно ответил на истинный вопрос Лю Хуэй.
— Потеря глаз и руки — это цена, которую я должен был заплатить. Эту цену не должен платить кто-то другой. Но то, что отняли у этой женщины, — совсем иное, не как у меня. Мои глаз и рука — плата за то, что я пошёл на войну, и от этой ответственности не уйти… Встретив её, я наконец смог так думать.
— …
— Завтра она, скорее всего, выдаст тебя угуань, что придут на поиски. Я не стану ей мешать, но если ты уйдёшь до этого, я тоже не стану тебя держать. Я решил: буду спасать любого, кто забредёт в эти горы, будь то человек или зверь. Такое правило я сам себе установил.
Всполохи огня плясали, и в прищуре старика почудилась улыбка.
— Тот, кто смог сбежать в такую глушь, бежал, сбился с пути, едва не погиб, но всё же выжил, — у такого точно есть причина оставаться в живых. Если бы ему никто не помог, он бы не добрался сюда живым.
Лицо Лю Хуэй исказилось.
— Если бы ему никто не помог, он бы не добрался сюда живым.
— Послушай, юноша, скажу тебе кое-что ещё. Нынешний король совсем не похож на своего отца. Похоже, он и впрямь дурак.
— …
— Даже когда перед ним бесчинствуют мятежники, он не подавляет их, а бежит. Поистине, невиданный доселе король-недотёпа. Будь на его месте его отец Цзяньхуа Тайцзы, который с малых лет скитался на чужбине, он бы прорубил себе путь к жизни, сколько бы сотен врагов перед ним ни стояло. Нынешний король и его отец — небо и земля.
— …
— Но разве это плохо?
Лю Хуэй в изумлении поднял голову. Старик едва заметно улыбнулся.
— Разве плохо? Благодаря ему никто не погиб. Если бы сегодня он развязал войну, стоило бы хоть одному человеку умереть, всё стало бы непоправимым. Думаю, он станет королём, совсем не похожим на своего отца.
Старик смотрел на два меча в соломе, делая вид, что не замечает выражения лица Лю Хуэй.
— Те два меча чудо как хороши. Они никогда никого не убивали. Держа в руках такие знаменитые мечи, которыми можно легко сразить двоих или троих одним взмахом, любой захотел бы применить их для самозащиты. Если король, имея при себе эти клинки, ни разу ими не воспользовался, никого не убил, а лишь сам отчаянно бежал сквозь снега… я не считаю, что он, как болтают при дворе, бросил страну и дезертировал. Скорее наоборот. Ради спасения чего-то более важного, чем пустая слава, он и обратился в бегство — вот что я думаю…
Старик продолжал говорить размеренным голосом, подобным скрипу старого дерева. Лю Хуэй опустил голову, его челюсть дрожала, а в чашке чая, которую он держал, пошли круги.
— В отличие от прежнего вана, нынешний король никогда не затевал войн. Сыновьям простого люда и деревенской молодёжи не нужно идти на службу, а поля не приходят в запустение из-за пожарищ. Когда случаются бедствия — саранча или землетрясения, — он посылает армию на помощь народу. За всю мою жизнь я не видел такого короля и даже не думал, что такие бывают. Для нас, простых людей, лучший король — тот, кто не развязывает войн. Поэтому мне нравится, как всё сейчас, и нравится этот король. Пусть он и не внушает трепета, пусть он немного трусоват. Даже если я никогда его не видел.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
