Он приходил и уходил снова и снова. То был непостоянный и крайне холодный господин. Однако этот господин был не только таким.
Каждый раз, видя этого господина, ворон невольно подпадал под очарование этой одинокой и возвышенной личности — то был Цзы Сянь, которого даже его собственные сородичи-сянь не могли понять до конца. Хоть это и звучало дерзко, ворон не любил видеть обычных сородичей, но и не испытывал к ним отвращения, а потому, когда он воочию наблюдал, как этот господин несколько раз превращался в такого же Хэйя, как и он сам, и видел, как тот с растерянным видом замирал на ветке, Хэйя втайне усмехался про себя: «И у этого господина бывают такие моменты». Вероятно, Хэйя вовсе не было неприятно, что господин становился похожим на него, ведь сам этот человек не вызывал неприязни. Он явно не раз провожал жизни в их последний путь, но, уходя, неизменно сохранял одинокое выражение лица.
На самом деле… была одна вещь, о которой он всегда хотел спросить этого господина… единственное, чего он не знал…
В час кончины короля Цзянь Хуа ворон тоже не знал, что за тень окликнула Ван Цзи. Однако в ту ночь гораздо раньше Ван Цзи в покоях находился и взирал на короля Цзы Сянь, занимавший пост канцлера.
Поэтому Хэйя думал, что тень в углу комнаты, которую тогда увидел Ван Цзи, должно быть, принадлежала черноволосому канцлеру. Если мерить человеческим временем, Цзы Сянь и этот король провели вместе весьма долгий срок. Ворон смутно ощущал, что когда-нибудь Цзы Сянь может убить короля Цзянь Хуа.
Ради чего этот господин выбрал короля Цзянь Хуа? Хотя ворону не подобало даже задумываться об этом, ему всегда казалось, что в один прекрасный день тот убьёт короля Цзянь Хуа и уйдёт, ведь Цзянь Хуа был правителем, напоминавшим о Цан Сюанне.
На самом деле порой случались похожие ситуации. Но Цзы Сянь так и не поднял руки до самого конца, как и не ушёл, лишь оставался подле короля, который медленно угасал, снедаемый проклятием.
Будь то Цзы Сянь, он легко мог бы развеять такое проклятие человеческой женщины. Но этот господин ничего не предпринял. Порой ворону это казалось непостижимым. Другие сянь ради приглянувшихся им людей в той или иной степени нарушали заведённый порядок. Однако лишь Цзы Сянь не поступал так. И хотя причина была неясна, ворон не считал это проявлением жестокости.
Лин Яншу в итоге не выбрал путь лёгкой жизни, невольно уподобившись Цзы Сяню.
Пусть это звучит странно, но ошибки не было. Этот господин… стал подобен человеку: он любил людей и в то же время ненавидел их.
О чём думал этот господин в миг смерти короля Цзянь Хуа, которому служил очень и очень долго, Хэйя не знал. Даже несмотря на то, что всё это время он наблюдал со стороны.
Каким было выражение его лица в углу комнаты в глазах Ван Цзи, Цзы Сяо не знал. По правде говоря, он тогда не прятался намеренно. Что бы ни случилось той осенней ночью в сумрачном загородном дворце, всё равно всё было погребено во тьме.
Что же делать? Он пребывал в смятении. Совсем как человек, он всё время сомневался.
Он думал о том же, о чём и Ван Цзи, и о вещах куда более далёких, чем мог вообразить Ван Цзи, и в этих бесконечных раздумьях настал тот день.
То была ночь, когда пала звезда Цзянь Хуа. Сделав вид, будто ничего не произошло, он установил барьер и провёл с Цзянь Хуа полдня. Глубокой ночью, когда барьер был снят и Ван Цзи, шатаясь, пришёл в одиночку, он, по правде говоря, изумился. «Что» позвало Ван Цзи? Знал только сам Ван Цзи. Хотя Цзы Сяо и был слегка удивлён, он ничего не сказал.
Ван Цзи, вероятно, размышлял о чём-то близком к его собственным мыслям, но так ничего и не предпринял, раз за разом навещая умирающего Цзянь Хуа и снова уходя.
К какому ответу тот придёт — Цзы Сяо, пожалуй, очень хотел на это посмотреть.
Когда Ван Цзи спросил, скончался ли уже Цзянь Хуа, Цзы Сяо ответил ему:
— Да.
Всё было предрешено, теперь можно было изменить лишь причину смерти Цзянь Хуа.
А затем Цзы Сяо услышал хруст ломающихся шейных костей Цзянь Хуа.
После ухода Ван Цзи в маленькой комнате вновь воцарилась тишина. Лишь пламя в подсвечнике едва мерцало.
Цзы Сяо и переставший дышать Цзянь Хуа оставались наедине неведомо сколько времени.
Цзы Сяо всё стоял рядом и, не глядя на Цзянь Хуа, скрестил руки на груди, устремив взор в сторону.
На самом деле… когда он протянул руку к сердцу Цзянь Хуа, проклятие уже было снято.
Цзы Сяо злило утверждение, будто Цзянь Хуа умер от проклятия женщины из семьи Пяо. Даже если снять проклятие, угасшую до этого жизнь уже не вернуть. Жизненный путь Цзянь Хуа подошёл к концу.
Был ли он убит Ван Цзи или же жизнь иссякла из-за того, что Цзы Сяо снял проклятие… какой бы ни была истинная причина, Цзы Сяо хотел понять одно: почему он, изначально желавший лишь наблюдать, как будет жить и как умрёт этот Король Разрушения, немного похожий на Цан Сюаня, в самом конце протянул ему руку помощи.
Хотя он и представлял себе несколько вариантов его финала, он не ожидал, что конец окажется столь жалким.
Цзы Сяо иронично выдохнул:
— Вот как ты выглядишь в миг смерти, Цзянь Хуа.
Это было бесконечно далеко от былого величия того, кого звали гунцзы Разрушения; быть задушенным простым человеком — вероятно, этот мужчина не смог бы смириться с такой смертью.
Просто взял и умер. Цзы Сяо ни разу не взглянул на труп, а принялся мерить комнату шагами. Он хотел было выйти, но замер у дверей, а затем развернулся и шаг за шагом вернулся к Цзянь Хуа с крайне недовольным видом.
Некоторое время он пристально смотрел на тело, а затем протянул руки и осторожно приподнял останки. На голове, холодной как иней, виднелись сине-чёрные следы удушения. Стоило Цзы Сяо коснуться их кончиками пальцев, как следы медленно исчезли.
Сломанные шейные кости вернулись на место, а почерневшее лицо вновь обрело ту же болезненную бледность, что была при жизни.
То, что остались следы удушения руками человека, было результатом невнимательности самого Цзы Сяо. Он бросил короткий взгляд вниз на мужчину, словно спавшего у него на руках, возможно, ожидая, что эти тёмные очи, повелевавшие всем сущим, вот-вот откроются.
Однако прошло немало времени, а ничего так и не случилось. Цзы Сяо молча уложил его обратно на кровать.
Ещё тщательнее, чем это сделал Ван Цзи, Цзы Сяо смочил полотенце водой из таза, омыл тело Цзянь Хуа, затем одну за другой надел на него все одежды и аккуратно завязал ему волосы, расчесав их гребнем.
Вот так, в полном молчании, Цзы Сяо сделал всё возможное, чтобы придать Цзянь Хуа подобающий вид, а затем, вглядываясь в его лицо, казавшееся спящим, приложил ладони к его вискам. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох, а затем медленно поднял руки, извлекая душу Цзянь Хуа.
Если бы Хэйя видел это, он бы подумал, что из останков извлекли белоснежный череп.
Хотя останки Цзянь Хуа всё ещё покоились на кровати, в руках Цзы Сяо сиял серовато-белый череп.
Цзы Сяо усмехулся с иронией:
— Король Черепов, ах… надо же, даже душа выглядит так. Это имя действительно тебе подходит… Цзянь Хуа.
Постоянно раздающийся костяной скрежет казался до боли знакомым. Это был звук, который он слышал всегда. Но теперь он больше не зазвучит.
Цзы Сяо закрыл глаза и поцеловал череп в руках — по разу в каждый висок.
То был поцелуй, предназначавшийся лишь тем немногим государям, которых он признавал… хотя признавать Цзянь Хуа он и не собирался.
— Поскольку этот конец… воистину слишком трагичен, так и быть, прими хотя бы поцелуй, — пробормотал Цзы Сяо, и вдруг ему почудилось, будто череп осклабился в улыбке, изогнутой полумесяцем.
Душа в виде серовато-белого черепа исчезла в руках Цзы Сяо.
Затем Цзы Сяо встал перед неподвижно лежащими останками короля и грациозно склонил голову, совершив реверанс. То была высшая форма почтения к сюзерену.
— Нынешней ночью верни мне тело, что когда-то было поднесено тебе в дар. Мой государь.
То было дошедшее из глубокой древности последнее прощание с сюзереном — прошу дозволения забрать мои кости и уйти.
Однако после кончины короля Цзянь Хуа этот канцлер оставался при дворе ещё несколько лет.
Перед тем как Цзянь Хуа-ван скончался, он и Цзы Сянь полдня провели наедине. Хэйя видела, что они ничего не говорили друг другу, лишь молча сидели рядом.
Хэйя так и не понимала: Цзянь Хуа-ван умер, почему же этот господин всё ещё остаётся при дворе? Вероятно, ответ на этот вопрос знал лишь сам Цзы Сянь.
— Как только я решу, что нет подходящего вана, которому стоит помогать, я немедленно уйду со службы. — Таков был уговор, заключённый Цзы Сянем с Цан Чжоу-ваном много лет назад. Верный слову, во время восьмилетней смуты Цзы Сянь и вправду ничего не предпринимал. Но почему же он оставался при дворе ещё несколько лет, когда правителя уже не было? Хэйя хотела спросить лишь об этом.
Хэйя пыталась найти ответ самостоятельно. К примеру: Цзянь Хуа-ван некогда пришёл на помощь, когда гунцзы грозила опасность. Так что, возможно, в те пустые полдня он оставил Цзы Сяню некое наставление вроде «помоги следующему правителю». Однако никто не знал, говорили они о чём-то или нет.
В итоге спустя несколько лет этот господин всё же покинул двор. Несмотря на это, Хэйя чувствовала, что он всё ещё пребывает в мире людей.
Цзы Сянь был единственным из восьми цветных бессмертных, кто остался в этом мире в полном одиночестве, без слуг. Подобно повелителю Хэйи, он никогда не погружался в сон, скитаясь среди людей. Но в отличие от господина, который искал принцессу исчезнувшего давным-давно человеческого рода, никто не понимал, зачем Цзы Сянь продолжает оставаться здесь.
В конце концов, он всё же ушёл. Как и множество раз до этого, он стёр у всех воспоминания о себе и покинул этот мир.
Хэйя думала, что было бы хорошо спросить его об этом при следующей встрече. Будучи благороднейшим из всех, Цзы Сянь более не имел господина, которому должен был служить. Так почему же в миг смерти Чжэн Юйшуня он специально принял облик Хэйи, чтобы забрать его душу? Как странно. Какими же качествами обладал Чжэн Юйшунь, чтобы сам Цзы Сянь явился за ним? Заметив, что Цзы Сянь подлетает к ней, Хэйя тут же склонила голову.
— Я хочу знать, почему «он» покинул этот двор.
Хэйя внезапно широко раскрыла глаза. Осознав, с кем она говорит, она невольно содрогнулась.
Попытавшись задать этот вопрос, Хэйя почувствовала, как кто-то управляет её памятью — памятью слуги Хэй Сяня. Даже будучи одним из восьми бессмертных, Цзы Сянь не имел права так поступать… Прежде чем ход её мыслей прервался, воспоминания начали постепенно исчезать.
Как бы она ни сопротивлялась, всё было напрасно. Хэйя была не единственной, чью память стёрли. Начиная с нынешнего вана, у всех без исключения были стёрты воспоминания о черноволосом канцлере. Почему?
Сегодня похороны Хун Сюули. Хэйе казалось, будто она видит конец чего-то по-настоящему важного.
Хэйя вздохнула. О чём же она только что думала?
У берега Жёлтого источника Хэй Сянь сидел на стуле из белого дерева под большой акацией. Сквозь кружащиеся цветы акации Хэйя своим ясновидением взирала на мир людей.
Похороны Хун Сюули, вероятно, уже закончились. На высокой башне в тихом уголке дворца стоял старик в траурных одеждах. На поясе у него висел меч, а в руке он держал кувшин с вином. Хэйя помнила, что его зовут Сунь Сункай.
Ночь была полна сияния звёзд. Рядом с Сунем стояли три чарки для вина.
Одна для Ча Юаньсюня, одна для него самого и ещё одна для Сяо. Они стояли на тех же местах, что и десять лет назад.
Хэйя была поражена. Это невозможно. Цзы Сянь стёр память даже ей, служанке Хэй Сяня, как же он мог пропустить его? Человек перед ней был лишь обычным смертным.
Вероятно, Цзы Сянь так и не смог оставить этого смертного.
Сунь держал ветку распускающейся магнолии. Белоснежные, как снег, цветы возвещали о скором приходе весны.
Хэйя, щурясь, смотрела на него, думая, что до весны ещё очень далеко.
Большего увидеть не удалось. Повелитель увёл Хэйю за собой.
Цзы Сяо стёр воспоминания о себе у всех, включая Хэйю.
О чём именно он говорил с Цзянь Хуа-ваном те полдня, проведённые наедине, он не расскажет никогда.
Сейчас же он просто молча смотрел издалека на похороны Хун Сюули.
— Последнее поручение тоже выполнено…
И всё же, сказал бы Чжэн Юйшунь, что он бесстыдно засиделся при дворе?
— Я хочу знать, почему «он» решил покинуть двор.
Почему он выбрал для схождения в мир то время, когда будущего не было видно, а всё вокруг было хуже некуда? И почему он оставался даже после того, как Хун Сюули вошла во дворец в качестве гуйфэй? После кончины Цзянь Хуа-вана он, подобно клину, удерживал этот хрупкий мир. А теперь не стало и Хун Сюули.
Не хочется видеть такой мир.
Он молча смотрел, как молодой ван прижимает к себе младенца. Смотрел очень долго.
А затем в какой-то миг он тихо исчез.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
