Стоял уже третий месяц. Несколько дней подряд небо было ясным, солнце палило без передышки, и воздух заметно прогрелся. Гэ Дана природа одарила высоким ростом и крепким телом, а годы сытой, вольготной жизни добавили ему на брюхо изрядно жирка, так что жару он переносил особенно плохо.
Поэтому, хотя на дворе был всего лишь март и для обычного человека ночь всё ещё оставалась прохладной, без тонкого одеяла спать было неуютно, — Гэ Дана под одеялом лежать не мог. А сегодня он к тому же выпил, на душе было муторно, нрав разгорячился, и от этого стало ещё жарче. Едва улёгшись, он уже сбросил одеяло на пол, раскинулся на постели, заложив руки под голову, и погрузился в раздумье.
— Ах ты, пропащий, если тебе не нужно, так мне нужно, — недовольно проворчала госпожа Цао.
Она слезла с постели, подобрала одеяло, снова легла, расстелив его только на своей половине, накрылась вполтела и, устроив голову на плече Гэ Дана, спросила:
— Что, опять думаешь о деле Цюцзе?
— Угу. Цюцзе нельзя ехать с Ли в Хуэйчжоу. С виду она огонь-девка, шумная, резкая, будто в ней одна сплошная перчинка, а на деле — один только крик без толку, в голове ни расчёта, ни меры. Если она и вправду поедет в Хуэйчжоу, там я её уже не прикрою. А Ли Чжэнпин ведь с самого начала попал в эту историю из-за моих махинаций, с чего бы ему после этого хорошо к ней относиться? — нахмурившись, сказал Гэ Дана.
— Но разве можно просто взять и снова вернуть домой замужнюю дочь? С древности ведь говорится: вышла за петуха — следуй за петухом, вышла за собаку — следуй за собакой. Тащить её обратно под родную крышу — дело некрасивое, — с явным недовольством возразила госпожа Цао.
При людях она всегда заискивала перед Цюцзе, но та никогда не ставила её ни во что. И уж конечно, госпоже Цао вовсе не хотелось, чтобы Цюцзе снова поселилась дома.
— Что ты в этом понимаешь? — зло отрезал Гэ Дана. — Если в руках есть хорошее имущество, так неужели не найдётся достойный мужчина? Если уж на то пошло, не ты ли тогда твердила, что Цюцзе надо непременно выдать за Ли, чтобы потом по праву прибрать к рукам их добро? И что вышло? Ни рыбы не съели, ни от вони не отмылись, да ещё и приданым Цюцзе пришлось заплатить.
— Ха! И это ты на меня сваливаешь? — вскинулась госпожа Цао. — Это ты денно и нощно зарился на имущество Ли, а я только совет дала, помочь тебе хотела. Тогда ты сам говорил, что план замечательный. А теперь, когда всё пошло не так, как хотелось, выходит, во всём виновата одна я? Это уже слишком. Где тут справедливость? И ты ещё мужчина после этого?
— У меня и сын, и дочь есть — как думаешь, мужчина я или нет? — огрызнулся Гэ Дана, окончательно потеряв терпение.
Потом он уставился на госпожу Цао и произнёс уже холоднее:
— Не думай, будто я не вижу, что у тебя на уме. Снаружи ты будто бы добра к Цюцзе, а в душе просто не выносишь её. Она с детства росла без матери, а я сам человек грубый, неотёсанный. Стоило мне чуть недоглядеть, и ты уже испортила ей нрав, довела до того, что она и имя своё потеряла. И если бы не это, разве согласился бы я выдавать её в дом Ли таким способом?
Голос у него стал ледяным.
У госпожи Цао внутри невольно всё сжалось.
А Гэ Дана продолжал:
— Я тебе скажу вот что: мать Цюцзе была для меня женой, с которой я делил и бедность, и грубый хлеб. Даже если бы у меня за всю жизнь так и не родилось сына, эту дочь я всё равно бы защищал.
С этими словами он ещё больше распалился, сел на постели и начал одеваться.
Когда-то, после того как о Цюцзе пошла дурная слава, он послушал совет госпожи Цао и пошёл на эту интригу с Ли Чжэнпином. Да, пришлось прибегнуть к уловкам, но сам Ли Чжэнпин, хоть и был человеком молчаливым и мрачноватым, по натуре всё же оставался честным. Гэ Дана тогда думал так: если Цюцзе станет жить с ним как следует, родит ему сына или дочь, то даже если между двумя семьями потом и возникнут какие-то узлы, ради детей Ли не станут слишком уж притеснять Цюцзе. А он сам ещё поможет ей прибрать к рукам ту часть имущества Ли, и тогда жизнь у неё будет вполне сносной.
Кто же знал, что главная ветвь семьи Ли внезапно вмешается и первым же ударом разрушит весь его расчёт?
Теперь семья Ли Цзинмина собиралась обратно в Хуэйчжоу, а Цюцзе была из тех, кто только снаружи кажется сильной, внутри же мягка и обид не терпит. Если так, то, уехав в Хуэйчжоу, она уж точно не увидит там хорошей жизни. Значит, надо было крепко подумать, что делать дальше. Как ни поверни, а допустить, чтобы Цюцзе осталась в убытке, он не мог.
С этими мыслями он направился к выходу.
— Ты куда? — поспешно спросила госпожа Цао.
— Тошно мне. Пойду выпью, — не оборачиваясь, бросил Гэ Дана.
Глядя ему вслед, госпожа Цао от злости вцепилась в тонкое одеяло так, что смяла его в бесформенный, тряпичный ком.
— Чтоб ты и вовсе не возвращался, чёрт проклятый, — прошипела она.
В такой час идти пить можно было только в дома развлечений на берегах Десяти ли Циньхуай. Как тут не злиться?
И тут во дворе снова застучали в ворота.
Госпожа Цао решила, что Гэ Дана одумался и вернулся. Она даже не стала будить старую служанку, чтобы та открыла, — как была, в одной нижней рубахе, без верхней одежды, так и бросилась к воротам.
— Ах, это ты, братец Хуанлан, — только и успела она выдохнуть, разглядев при свете фонаря у ворот, что на пороге стоит вовсе не Гэ Дана, а Хуанлан.
Она тут же, не думая, попыталась захлопнуть дверь.
Но где уж ей было тягаться с Хуанланом в силе. Тот был глазаст: в лунном свете он успел заметить у неё под шеей полоску белой, нежной кожи, и лицо его сразу стало жадным.
Вообще-то когда-то именно он первым заполучил госпожу Цао, а уж потом, желая подлизаться к Гэ Дана, уступил её ему. В будни между ними и без того тянулась двусмысленная ниточка, только из страха перед Гэ Дана они не смели заходить дальше.
Но сейчас, среди ночи, когда на госпоже Цао была одна только нижняя рубаха и весь её вид так и манил, Хуанлан больше не смог сдержаться.
Он навалился на дверь и только проговорил полушёпотом:
— Невестка, погоди, я к старшему брату.
— Его нет дома, он ушёл. Приходи потом, когда вернётся, — в смятении ответила госпожа Цао.
Его слова были всего лишь пробой. И как только он услышал, что Гэ Дана нет, похоть ударила ему прямо в голову. Он рывком сграбастал госпожу Цао, ногой прикрыл дверь и уверенно, как у себя дома, потащил её прямо в главную комнату.
Госпожа Цао до смерти перепугалась. Ей и в голову не приходило, что у Хуанлана хватит на такое наглости. Она уже хотела закричать, но в последний миг сама зажала себе рот.
Этого нельзя было допустить, если домашняя старуха-служанка услышит, тут уж хоть у неё сто ртов вырастет, всё равно не оправдается.
— Скотина, ты жить устал?! Отпусти сейчас же! Уходи немедленно, не губи меня! — только и смогла выговорить она, когда они оказались в комнате, и с силой оттолкнула Хуанлана, требуя, чтобы тот уходил.
— Ничего. Я старшего знаю. Если он в такой час ушёл, сегодня уж точно не вернётся, — с похотливой ухмылкой сказал Хуанлан.
И, не слушая больше ни слова, снова крепко подхватил госпожу Цао, швырнул на постель, задул светильник и набросился на неё.
Госпожа Цао и представить не могла, что он осмелится зайти так далеко. Кричать по-настоящему она не решалась, а кроме того, и прежде питала к нему некоторую слабость. Так, отбиваясь лишь для виду и понемногу уступая, она в конце концов позволила ему сделать своё.
Вот уж поистине, похоть, что не знает страха.
На голове у Гэ Дана рога зазеленели вовсю.
Одно краткое мгновение украденного наслаждения.
День выдался тёплый. Чжэньнян вынесла маленький деревянный столик и устроилась с ним в галерее второго этажа. В руке у неё была кисть, она сосредоточенно писала приглашения. Тушечная лавка вот-вот должна была открыться, а значит, следовало позвать людей и ради приличия, и чтобы поддержали открытие своим присутствием.
Большей частью это были купцы и хозяева лавок, прежде имевшие дела с семьёй Ли. Кроме того, несколько госпож, с которыми она познакомилась во время недавнего выхода вместе с тётушкой. Тётушка уже заранее дала им знать, и некоторые пообещали прийти, так что теперь и с её стороны нужно было послать надлежащие приглашения. Разумеется, на такие случаи не приглашали одну лишь хозяйку дома отдельно, поэтому приглашение адресовалось супругам вместе.
Только вот сколько из них и вправду окажут честь своим приходом?
Знакомство было неглубоким, и Чжэньнян не питала больших надежд. Придут — хорошо. Не придут — тоже не беда, принимать это близко к сердцу ни к чему.
Что до Хуэйчжоуской купеческой гильдии, то тут, вне зависимости от близости или отсутствия знакомств, существовал порядок: если у семьи Ли открывается дело, кто-нибудь от гильдии непременно должен явиться с поздравлением.
Если всё так прикинуть, народу, способного поддержать открытие, наберётся всё же немало. По крайней мере, пустоты и неловкой тишины в день открытия быть не должно. А для начала — это уже совсем недурно.
— Так вот оно, наборное тушевое панно по «Ночному пиру Хань Сицзая». Очень хорошо получилось, видно, труда вложено немало. Да, если выставить это в день открытия, люди смогут по-настоящему разглядеть вещь. Жаль только, сама картина слишком драгоценна. Иначе можно было бы на несколько дней позаимствовать её и повесить рядом с этим набором туши — вот тогда шуму было бы ещё больше, — сказала старшая госпожа Ли, внимательно разглядывая только что завершённый комплект туши по мотивам «Ночного пира Хань Сицзая».
И не заметишь как, а старшая госпожа прожила в Нанкине уже больше половины месяца. Оставалось лишь дождаться открытия тушечной лавки, и затем она собиралась возвращаться в Хуэйчжоу.
— Седьмая бабушка уж слишком жадничает. На такую драгоценность и так счастье хоть раз взглянуть, а уж если одолжить её и вывесить в тушечной лавке, так, боюсь, по ночам потом не уснёшь — всё будешь думать, как бы воры не пожаловали, — обернувшись, с озорной улыбкой поддразнила её Чжэньнян.
— Что верно, то верно, — засмеялась Седьмая госпожа. — Выходит, старая и правда разохотилась сверх меры.
И в этот миг из переднего двора донёсся гневный голос госпожи Фан:
— И за какие только грехи мне всё это! Говорят ведь: дети — это долги, и, видно, не зря так говорят. Ладно, ладно, не хочу я больше в ваши дела лезть — делайте что хотите!
Седьмая госпожа нахмурилась.
Чжэньнян чуть приподняла брови.
— Все твердят, что у нас, в Хуэйчжоу, место маленькое, — с сердитым лицом вошла тётушка Ма, — а я вот посмотрела и скажу: пусть мы и из малого края, зато таких людей без правил и без стыда у нас днём с огнём не сыщешь.
— Что случилось? — спросила Чжэньнян как бы между прочим.
— А всё эта госпожа Гэ. Семья управляющего Цзинмина собирается возвращаться в Хуэйчжоу, а она, будучи невесткой, ещё смеет рассуждать да перечить. Кричит, что ни за что в Хуэйчжоу не поедет. Разве так говорит порядочная жена в доме мужа? Сказывают, она ещё и с Чжэнпином затеяла разговор о разводе, твердит, будто тогда госпожа Фан сына женила обманом.
Тётушка Ма была дальней родственницей по линии Седьмой старшей госпожи, так что ей было вполне уместно звать Ли Цзинмина с женой старшим братом и старшей невесткой.
— Обманом женила? Что за вздор? — лицо госпожи Ли сразу потемнело. — По-моему, это они сами обманом вошли в наш дом.
На её взгляд, такую невестку, как госпожа Гэ, следовало бы просто прогнать прочь.
— Седьмая бабушка, не сердитесь. С этим дядя Цзинмин сумеет разобраться сам, — сказала Чжэньнян.
— Я и не сержусь, — отрезала старшая госпожа.
Но по одному её тону было ясно, что она всё же рассердилась. В старости, как и в детстве, нрав часто делается особенно вспыльчивым.
Тётушка Ма тут же прикусила язык и больше ничего не сказала.
— Ну вот, приглашения готовы. Я сама их развезу, — Чжэньнян отложила кисть, аккуратно собрала листы и обратилась к старшей госпоже.
— Ступай. Всё, что положено по обычаю, должно быть исполнено как следует, — напутствовала её старшая госпожа.
— Я понимаю, — кивнула Чжэньнян.
Затем она взяла с собой Сяо-я, вышла за внутренние ворота и, едва добравшись до переднего двора, увидела, что Ли Цзинмин тоже собирается уходить.
— Дядя Цзинмин, вы куда-то выходите? — окликнула она его.
— Да. Гэ Дана назначил мне встречу — поговорить о деле твоего брата Чжэнпина и невестки Гэ, — прямо ответил Ли Цзинмин, ничего от неё не скрывая.
— Дядя Цзинмин, подождите немного.
С этими словами Чжэньнян развернулась и быстрыми мелкими шагами побежала к себе. Через минуту она вернулась с несколькими листами бумаги, на них было переписано кое-что из той самой тайной счётной книги, которую ранее отдал Ли Цзинмин.
— Дядя Цзинмин, возьмите это. Если Гэ Дана вздумает затруднить вам жизнь, покажите ему, — сказала она, протягивая листы.
В прежних сделках между госпожой Фан и Гэ Дана наверняка были и укрытие налогов, и недоплаты в казну. А если так, то без подготовки Гэ Дана вполне мог бы ухватиться за это и попытаться прижать Ли Цзинмина угрозами.
Потому лучше было заранее держать в рукаве запасной ход.
Не потому, что беда непременно случится, а потому, что нельзя не думать о том единственном случае, когда она всё же случится.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Эта лисичка на заставке мне уже знакома… Благодарю за перевод!