Все пересуды вокруг Цзэн Ипиня Чжэньнян особенно не занимали. За эти два дня она разобрала несколько списков туши и собралась навестить Второго брата, а потом вместе с ним сходить к наставнику Чжао, чтобы обсудить дело о пожертвовании туши.
Моросил мелкий дождь. Чжэньнян, раскрыв промасленный бумажный зонт, в деревянных башмачках, что звонко постукивали по мостовой, вместе с маленькой служанкой дошла до дома старшей тётушки на улице Саньшань.
Теперь как раз стояла пора приёма сырого шёлка, так что в обычные дни вся семья тётушки крутилась без передышки. Но сегодня, из-за дождя, редкий случай — все сидели дома.
— Чжэньнян, проходи, садись. Давненько тебя не было видно. Ну как, в лавке дела идут хорошо? — едва она переступила порог, с живостью спросила тётушка.
— Неплохо. Только вот сбыт туши среднего и высокого разбора всё никак не удаётся наладить. Потому я и пришла просить помощи у Второго брата, — объяснила Чжэньнян цель своего визита.
— Вот и славно! Если в трудную минуту ты вспоминаешь о Втором троюродном брате, лучше и быть не может, — госпожа Хань прямо расцвела, услышав, что пришли именно к Хань Бо, и тут же велела позвать его.
Увидев её выражение лица, Чжэньнян лишь украдкой потерла лоб. Похоже, в следующий раз ко Второму брату стоит наведываться пореже, не то тётушка ещё, чего доброго, что-нибудь не так подумает.
Хотя в эту эпоху браки между троюродными братом и сестрой считались едва ли не самым подходящим союзом, для Чжэньнян, что ни говори, это всё равно было кровное родство, а значит — жениться тут нельзя.
Впрочем, такие вещи и не стоило нарочно проговаривать. Если впредь они станут общаться реже, все и сами всё поймут. А нарочитые объяснения только испортят настроение.
Так что Чжэньнян просто села и стала поддерживать разговор с госпожой Хань и старшей невесткой дома Хань, перебрасываясь с ними то той темой, то этой.
Вскоре пришёл Хань Бо.
— Бо-эр, твоя сестра пришла. Проводи её в задний сад, прогуляйтесь. Сегодня дождливо, как раз полюбуетесь молодыми лотосами в пруду за домом, — госпожа Хань, разумеется, старалась создать им случай побыть вдвоём.
Чжэньнян ничего не сказала. В задний сад — так в задний сад; там как раз удобно будет поговорить о пожертвовании туши.
Хань Бо с улыбкой кивнул и повёл её в сад. По дороге оба молчали. Вообще-то, хоть Чжэньнян и не слишком часто виделась с Хань Бо, после открытия лавки, когда он привёл людей поддержать её, между ними установилась довольно лёгкая и естественная близость между братом и сестрой. Но теперь, после намеренно устроенной сцены госпожи Хань и её многозначительных взглядов, в воздухе повисла неловкость.
Так, в молчании, они дошли до беседки в заднем саду. Две служанки уже всё подготовили заранее. Когда Чжэньнян и Хань Бо сели, им тотчас подали чай. Это был молодой чай нынешнего сезона — дождевой Синьмэй1, одна из разновидностей Хуаншань Маофэн2. Почечки были крохотные, нежные; в кипятке они кружились и подскакивали, словно маленькие духи, играющие в воде. Чжэньнян сперва поднесла чашку к лицу и вдохнула аромат — свежий, чистый, пронизывающе приятный. От горячего чая поднимался пар, и в сумерках дождливого дня он стлался, точно стихи и туман.
Подав чай, служанки удалились и встали поодаль, явно тоже по особому распоряжению тётушки. Чжэньнян лишь с беспомощной досадой снова потерла лоб.
— Кхм… я… — Хань Бо нахмурился, запнулся, будто подбирал слова.
По его виду Чжэньнян и так всё поняла: скорее всего, он тоже не питал к ней никаких особых чувств. Выходило, оба они подумали об одном и том же.
Хань Бо, опасаясь задеть её, не знал, как начать, а Чжэньнян это нисколько не смущало, и потому она заговорила первой:
— Второй брат, мне кажется, мы друг другу не подходим.
Услышав это, Хань Бо с явным облегчением перевёл дух и с улыбкой отозвался:
— Как сестрица и сказала, мы и правда не слишком подходим друг другу. — А затем с любопытством спросил: — Но почему ты так думаешь?
— Моё положение… Я дочь торгового дома, да ещё и сама веду дела. Мне поневоле приходится показываться на людях, заниматься вещами, которые не слишком подобают девушке из внутренних покоев. А Второй брат — человек учёный, да ещё и учёный со своими убеждениями. Пусть даже ты и не стремишься, как мечтает тётушка, взять в жёны девушку из чиновничьего дома, но союз с такой, как я, всё равно неизбежно вызовет пересуды, — сказала Чжэньнян.
Но Хань Бо, услышав её слова, вдруг громко рассмеялся:
— Теперь понятно, почему матушка прежде была о тебе невысокого мнения. Говорила, у тебя в голове слишком много окольных дорожек, а мысли чересчур тяжёлые. И правда ведь так!
— А разве не так? — Чжэньнян приподняла брови, уже слегка сердясь.
— Конечно не так! Подумай сама: мы с тобой родня. Если бы у меня в самом деле были такие намерения, разве мой отец с матерью, да и твоя Вторая тётушка, стали бы позволять нам так запросто общаться? Моя семья сама из торгового сословия. И потом, у нас в Хуэйчжоу самое почтенное занятие — именно торговля, — возразил Хань Бо с некоторой досадой. Ну и впрямь, до чего же эта сестрица любит всё усложнять.
После этих слов Чжэньнян смущённо залилась краской: и правда, она слишком много надумала. Вот она, ошибка человека из будущего, который пытается мерить людей прошлого собственными представлениями. Увидев на лице Хань Бо весёлую насмешку, она с притворным недовольством сказала:
— Ах вот оно что. Значит, у Второго брата уже есть та, что ему по сердцу. Ну так я сейчас же пойду и всё расскажу тётушке.
— Сестра, сестра, сестра, смилуйся! — Хань Бо перепугался не на шутку, вскочил и поспешно сложил руки в поклоне.
Чжэньнян сказала это тогда почти в шутку, но, глядя на Хань Бо, сразу поняла: попала в самую точку. Ей и самой стало любопытно.
— И чья же это девушка? Почему Второй брат не попросит кого-нибудь сходить к ней в дом и заслать сватов?
— Эх, трудно тут что-либо сделать. Сян-ван видит сон, а богиня равнодушна3… не будем об этом, — вздохнул Хань Бо, и весь его вид сразу потускнел.
Так вот оно что — выходит, Второй брат томился безответной любовью. Чжэньнян вмиг всё поняла и расспрашивать дальше не стала.
Вместо этого она перевела разговор на настоящее дело.
— Пожертвование туши — дело хорошее. Чуть позже я схожу с тобой к дому наставника Чжао, думаю, тут никаких препятствий не будет. Но вот если ты хочешь помогать бедным ученикам, боюсь, это не выйдет, — немного подумав, сказал Хань Бо, выслушав её.
— Почему? — удивилась Чжэньнян. — Бедных учеников много. Если кто-то поможет им учиться, разве это не доброе дело?
— То, что ты говорила раньше, ко мне лично не относится, но к большинству учащихся это как раз подходит, — пояснил Хань Бо. — Будь ты родственницей какого-нибудь чиновника, такая помощь считалась бы прекрасным поступком. Но ты — из торгового дома, да ещё и сама ведёшь дела как хозяйка. При таком положении даже самый бедный, если в нём есть хоть капля гордости, не захочет принимать от тебя поддержку.
Вот так, значит. Откровенное, ничем не прикрытое презрение. Чжэньнян нахмурилась — ей и вправду стало досадно. На миг даже мелькнула мысль: ну и ладно, незачем тратить свои деньги, чтобы натыкаться на чужую холодность. Но торговые дела всё-таки не решают сгоряча, по одному только уязвлённому самолюбию.
Поразмыслив, она спросила:
— Но когда лавка семьи Ли открывалась, несколько учеников писали стихи и ведь приняли денежные подношения. Что же тогда никого не смущало, что семья Ли — торговцы, а я — женщина, стоящая во главе дома?
— Это совсем другое, — возразил Хань Бо. — Если ты даёшь деньги на учёбу, человек принимает твою милость и потом остаётся у тебя в долгу. Если уж говорить прямо, он должен будет относиться к тебе чуть ли не с почтением ученика к наставнику — хотя бы вполовину. А в тот раз они получали не милость, а именно подарок за труд — ты сама сказала: «денежный дар». Это то, что им причиталось. Мало ли учёных мужей и студентов пишут для чужих домов парные надписи и стихи на заказ и тоже получают за это дар. Такое считается изящным занятием.
После этих слов Чжэньнян наконец всё поняла. Иначе говоря, её положение попросту не давало ей права выступать благотворительницей для учащихся.
— А если… — немного подумав, спросила она, — если превратить такую помощь в форму денежного дара?
— Расскажи подробнее, — попросил Хань Бо, ещё не до конца понимая, что она задумала.
— Разве у вас в училище не устраивают ежегодные испытания? Тогда пусть отныне семья Ли учредит «денежный дар Яньнянь-сюаньюй4»: тем, кто займёт Первые Три места, будут выдавать разные суммы, а ещё кисти, тушь, бумагу и тушечницы.
Иными словами, Чжэньнян снова достала из памяти идею из будущего, что-то вроде стипендии или премии за успехи.
Вообще, такие награды в эту эпоху тоже существовали, только не на обычных внутренних испытаниях, а для победителей трёх главных экзаменов: окружного, провинциального и столичного. Особенно столичный экзамен — стоило лишь вывесить списки выдержавших его и получивших степень цзиньши, как множество торговых домов уже поджидало у списков, готовое осыпать счастливцев деньгами и красавицами, так что у человека голова могла пойти кругом.
Но Чжэньнян хотела другого: сделать «денежный дар Яньнянь-сюаньюй» постоянным обычаем в училище. Пока существовал бы этот дар, имя туши семьи Ли оставалось бы на слуху. А это и была самая настоящая реклама.
— Хм, способ годный, — кивнул Хань Бо, выслушав её замысел. — Пойдём, найдём наставника Чжао и всё ему изложим. Если он даст согласие, дальше уже никаких препятствий не будет.
Они не стали больше задерживаться, привели себя в порядок и вместе отправились в Интяньское училище к наставнику Чжао.
Кто-то жертвует тушь, кто-то ещё и выдаёт награды ученикам — с какой стати наставнику Чжао было бы отказываться от такого дела? Более того, он сам составил прошение и подал его в управу Интяня: ведь подобный поступок можно было зачесть и в заслугу ведомству по части «просвещения и нравственного наставления».
А успехи в просвещении издавна считались одним из важных показателей служебных достижений местной власти.
Так всё и уладилось. Конечно, семья Ли снова рассталась с немалой суммой серебра, но ожидаемая отдача того стоила. Поэтому, хотя тратить деньги было немного жалко, на душе всё равно становилось радостно.
Под конец Хань Бо задержали несколько товарищей по учёбе, и Чжэньнян с маленькой служанкой отправилась домой одна.
Неподалёку от училища находился Ланфан.
Ланфан был выстроен на казённые средства для приезжих торговцев. Порой там же селились и чиновники, только что прибывшие в Нанкин из других мест. Поэтому среди обитателей Ланфана было немало состоятельных купцов и людей, так или иначе близких к чиновному миру.
А раз так, кое-кто из обедневших потомков знатных семей быстро почуял здесь выгоду. У кого-то предки были заслуженными сановниками, у кого-то — прославленными учёными; в домах у них ещё оставались ценные старинные вещи. Теперь же, когда семья пришла в упадок, эти вещи приходилось распродавать. Почти как в более поздние времена столичные потомки знамённых родов, доживавшие на продаже родового добра.
И торговцы, и новоприбывшие чиновники охотно присматривались к таким вещам.
Так постепенно в Ланфане и сложился особый рынок — Ланфанский торг.
Когда Чжэньнян вышла наружу, мелкий дождь уже прекратился, выглянуло солнце. Стояло самое начало лета, воздух стал чуть теплее, но после недавнего дождя оставался удивительно свежим. А небо над Минской землёй было таким ярко-синим, что у Чжэньнян вдруг появилось желание немного пройтись. И она повела служанку к Ланфанскому рынку.
Однако стоило ей войти, как она сразу заметила невдалеке Цзэн Ипиня: тот поставил себе маленький столик и открыл уличный прилавок — писал надписи и занимался оценкой туши.
Яснее ясного: под запретом, наложенным семьёй Тянь, он так и не сумел найти нового хозяина. Значит, теперь решил кормиться собственными силами.
- Дождевой Синьмэй (雨前新眉 / yǔqián xīnméi) – буквально «новые брови до дождей»; сорт раннего весеннего чая, собранного до сезона обильных дождей, ценившийся за особую нежность и свежесть.
↩︎ - Хуаншань Маофэн (黄山毛峰 / Huángshān Máofēng) – знаменитый китайский зелёный чай из Хуаншаня; отличается тонкими ворсистыми почками и лёгким, чистым ароматом.
↩︎ - Сян-ван видит сон, а богиня равнодушна (襄王有梦，神女无情 / Xiāng wáng yǒu mèng, shénnǚ wú qíng) – устойчивое выражение о безответной любви: один пылает чувствами, а другой остаётся холоден. Выражение восходит к древней поэме «Ода о горе Гаотан» Сун Юя (эпоха Сражающихся царств). Царю Чу во сне явилась прекрасная богиня горы Ушань. Они провели вместе прекрасную ночь, а уходя, она сказала, что на рассвете она становится утренним облаком, а вечером — проливным дождем. Позже его преемник, царь Сян (襄王), прослышав об этом, тоже отправился к этой горе в надежде встретить богиню во сне. Однако, сколько бы он ни грезил о ней, богиня к нему так и не явилась. Она осталась «без чувств» (无情) к его желаниям.
↩︎ - Яньнянь-сюаньюй (延年玄玉 / yánnián xuányù) – название туши или тушечной марки; буквально можно понять как «чёрный нефрит, продлевающий годы», звучное торговое имя.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
