Толпа сама расступилась перед Чжэньнян. Взяв с собой Хуаэр, она неторопливо подошла к самому центру, к тому месту, где перед своим импровизированным прилавком стоял дерзкий незнакомец. На вид ему было около тридцати: белолицый, безусый, с живыми, цепкими глазами. Теперь, когда он увидел, что Чжэньнян подошла, лицо у него оставалось довольно спокойным — уже не таким вызывающим, как можно было ожидать после тех надменных речей, что он бросал раньше.
Но ведь глаза — окно сердца.
И в этих глазах по-прежнему таилась лёгкая тень пренебрежения.
Чжэньнян лишь скользнула по нему равнодушным взглядом и сразу перевела глаза на тушь, лежавшую перед ним.
На прилавке стоял тушечный ларец, застланный куском красного атласа. На атласе покоилась продолговатая тушь заметно крупнее тех брусков, что были в обиходе теперь.
— Прошу, Ли-гунян. Только не разочаруйте собравшихся, — сказал незнакомец.
— В таком случае Чжэньнян дерзнёт попробовать распознать её, — ответила она и тоже отвесила лёгкий поклон.
Увидев, что даже в такой миг Чжэньнян держится сдержанно и по всем правилам, незнакомец немного убавил спесь. Презрение из его глаз тоже почти исчезло, и он сделал приглашающий жест. В сущности, его прежняя заносчивость и надменность были лишь способом вывести противника из равновесия. Всё, что Чжэньнян успела сделать с тех пор, как приехала в Нанкин, уже достаточно ясно показывало: недооценивать её нельзя. Даже повторно смешанная тушь, которую семья Ли выпустила в прошлом году, по слухам, была создана именно её рукой. А теперь ещё и жидкая тушь — пусть учитель его и твердил, будто это боковая ветвь ремесла, всё же нельзя было не признать, что будущее у такого дела весьма широкое.
Одним словом, всё говорило о том, что Ли-гунян — противник не из простых.
Чжэньнян кивнула, шагнула вперёд и осторожно подняла тушь обеими руками вместе с красным атласом, на котором она лежала. Потом стала внимательно её рассматривать.
Вокруг, конечно, тотчас зашептались, но Чжэньнян по натуре была слишком спокойна, чтобы подобное могло хоть как-то её задеть. Теперь всё её внимание было приковано лишь к старинному бруску в руках.
Тушь была глубокого, тёмного, почти затаённого чёрного цвета. Края местами обились, а по поверхности шли едва заметные трещинки. Впрочем, это были не настоящие трещины, а следы времени — особая патина туши, похожая на кракелюр1 на старинном фарфоре. Иными словами, перед ней, без сомнения, лежала древняя тушь.
Она перевернула брусок.
На обороте было вырезано: «Небо ниспослало первозданную эссенцию, горы даровали чистейший дух», а на лицевой стороне виднелся портрет мужчины в одежде танского покроя.
Чжэньнян невольно моргнула, затем снова поклонилась незнакомцу:
— Позволите попробовать тушь?
Тот взглянул на неё, и уголок его рта дёрнулся. Такую драгоценность обычно и в руки-то без нужды не давали, не то что позволяли растирать. Но перед уходом учитель прямо велел: если понадобится — можно дать попробовать. Так что, хотя сердце у него обливалось кровью, он всё же кивнул:
— Позволяю.
После этого он вынул тушечницу, кисть и бумагу и поставил перед Чжэньнян. Та же у дверей одной из лавок набрала немного дождевой воды с карниза, потом принялась осторожно растирать тушь — медленно, размеренно, в ровном ритме. Вскоре тушь была готова.
Чжэньнян взяла кисть и набросала на бумаге несколько мазков.
Тушь ложилась густо, а цвет был чёрным. Но эта чернота была не грубой, не мёртвой — напротив, сдержанной, глубокой. Внутри неё таился лёгкий отблеск тушечного блеска, словно свет был заключён в самой тьме: верный признак того, что дух туши собран и сжат воедино. Потом она уловила слабый аромат орхидеи и мускуса. Глубоко вдохнув, Чжэньнян снова поклонилась незнакомцу и негромко произнесла:
— «Из Шанъдана — зелёный сосновый дым,
Из Илина — киноварный порошок.
Орхидея с мускусом спаяли редкостную тушь,
И блеск её таков, что можно собирать его рукой».
Это были строки Ли Бо2.
И едва она закончила читать, как на лице незнакомца проступило откровенное изумление.
А Чжэньнян уже продолжала:
— Если я не ошибаюсь, перед нами знаменитая тушь танских времён из Лучжоу — «Сосновая сердцевина из Шанъдана».
— Кто её изготовил? — тут же спросил незнакомец.
По правде говоря, в том, что она распознала танскую тушь, ничего особенно удивительного не было: на бруске и без того был изображён человек в одежде эпохи Тан — подсказка довольно явная. Но вот то, что Ли-гунян с ходу назвала именно «Сосновую сердцевину из Шанъдана», заставило его посмотреть на неё уже совсем иначе.
— Её изготовил Ли Янбин, младший чиновник Ли, при династии Тан, — ответила Чжэньнян.
— А в чём смысл этой туши? — продолжал он допрос.
— Младший чиновник Ли был двоюродным дядей господина Ли Бо. Когда господин Ли Бо переживал тяжёлые времена, он нашёл приют у Ли Янбина; по духу они были близки друг другу. Господин Ли Бо написал его портрет и составил к нему похвальное слово — «Хвалебная надпись к портрету правителя Ли из Данту». Первая строка там как раз гласит: «Небо ниспослало первозданную эссенцию, горы даровали чистейшую квинтэссенцию». А эта тушь — тушь для собственного любования, сделанная самим младшим чиновником Ли, потому на ней и нет подписи мастера.
Это было сродни тому, как художники пишут автопортреты — не для продажи, а для самих себя.
К этому времени лицо незнакомца уже пошло пятнами — белое с зелёным. Он и подумать не мог, что здесь вправду найдётся человек, способный узнать эту тушь.
— А что в ней особенного? — процедил он наконец сквозь зубы, отчётливо выговаривая каждый слог.
— В состав этой туши был добавлен порошок ночной жемчужины. Потому её следы в темноте светятся, — ответила Чжэньнян.
К этому выводу она пришла только что, в тот миг, когда пробовала тушь. Сначала ей показалось, что это просто особый тушечный отблеск, но туши Лучжоу редко давали подобный эффект. И тогда ей вспомнилась ночная жемчужина.
После её слов лицо незнакомца стало совсем мертвенно-серым.
А вокруг стояли в основном люди их же ремесла — мастера тушечного дела. И у каждого глаза уже загорелись жадным зелёным огнём. Ведь в танские времена существовали два великих направления туши — тушь И и тушь Лучжоу. Позже тушь И переселилась в Хуэйчжоу и дала начало хуэйчжоуской туши, а вот тушь Лучжоу пресеклась и исчезла без следа. Уже одно это делало лучжоуские бруски бесценными. А эта тушь к тому же была тушью для собственного любования Ли Янбина, который сам некогда состоял среди создателей придворной туши. И вдобавок — ночная жемчужина.
Такую вещь и золотом не измеришь.
А если вспомнить недавние громкие слова этого незнакомца, выходило, что теперь этот драгоценный брусок должен перейти к Ли Чжэньнян.
Как тут было не завидовать?
Но незнакомец, надо отдать ему должное, человеком оказался слова. Немного постояв с зелёно-белым лицом, он наконец бессильно вздохнул:
— И правда, глава Ли не уступит мужчине. Что ж, раз так, эта тушь принадлежит главе Ли. А я откланяюсь.
Сказав это, он развернулся и уже собрался уходить, даже не взяв ларец.
На самом деле он боялся: если задержится ещё хоть немного, то раскается, схватит тушь и попросту убежит.
— Уважаемый мастер, прошу, постойте, — окликнула его Чжэньнян.
— Что ещё? — недовольно бросил тот дерзкий незнакомец.
— Благородный человек не отнимает у другого того, что тому дорого. Для меня уже великое счастье, что в этой жизни мне довелось увидеть такую тушь. Если же я ещё и приму её, это будет уже жадностью, за которую и небесной кары недолго дождаться. Поэтому прошу вас, мастер, заберите её и храните как следует, — сказала Чжэньнян, обращаясь к нему.
И это было вовсе не жеманство.
Просто тушь была слишком драгоценной — настолько, что принять её она и вправду не могла.
Незнакомец долго, пристально смотрел на Чжэньнян, потом сложил руки в приветствии, ничего больше не говоря, быстро убрал тушь, подхватил ларец под мышку и поспешно ушёл.
— Девочка, неплохо, — только и сказал Третий господин Чэн с прищуренной улыбкой, после чего развернулся и тоже удалился.
Зеваки начали расходиться. Меж собой говорили разное: одни считали Чжэньнян глупой — мол, такую драгоценность сама упустила из рук; другие, напротив, говорили, что она поступила правильно: дармовое добро, свалившееся с неба, редко приносит что-то хорошее.
Ло Цзю задержался чуть дольше остальных. Подойдя к Чжэньнян, он с улыбкой спросил:
— А ты знаешь, кто это был?
— Нет, — без обиняков ответила Чжэньнян.
— Это ученик чиновника Ци, нынешний старший мастер клеевой мастерской при Императорском управлении придворной туши — Ван Цзычжи.
Чжэньнян сперва изумлённо взглянула на Ло Вэньцяня, но, увидев улыбку в его глазах, тут же всё поняла.
Стало быть, старик Ци нарочно послал человека, чтобы проверить её на вес.
Видя, что она поняла, Ло Цянь больше ничего не стал объяснять. Только сложил руки в приветствии и ушёл первым.
Чжэньнян тоже вернулась в свою тушечную лавку готовиться к предстоящему состязанию туши.
За управлением тушечного ведомства тянулась улица Ланфан. В этой части города жили в основном работники и чиновники тушечного ведомства.
Тем временем Ван Цзычжи, держа под мышкой ларец с тушью, вошёл в небольшой дворик в левом переулке. Едва переступив порог, он увидел своего учителя: тот сидел у дверей главного дома, перед большим кувшином. Только был он не для воды — в нём хранилось кунжутное масло, и старик Ци как раз размешивал его длинной палкой.
У каждого мастера тушечного дела были свои приёмы и свои коронные секреты.
У старика Ци Чуня вся особенность заключалась именно в масле.
Большинство мастеров, добывая сажу, просто жгли тунговое масло. Но способ старика Ци был иным: он сжигал тунговое масло, подмешивая к нему кунжутное.
Да и кунжутное масло у него было не простое. На каждые пять цзиней масла он настаивал порошок из двух лянов саппанового дерева3, полутора лянов коптиса4, по одному ляну миндаля, литоспермума5 и сандала, по половине ляна гардении и дудника, а также шесть ядер момордики6. Всё это растиралось в порошок и вымачивалось в масле более полумесяца. Лишь потом такое кунжутное масло подливали в тунговое, тщательно смешивали и уже после этого жгли, получая сажу.
Говорили, что способ этот восходит к древнейшему искусству изготовления туши и ныне уже утрачен. Значительная часть мастерства старика Ци как раз и держалась на нём. Из такой сажи, замешанной на чистом клее, получалась тушь густая, тяжёлая, с глубоким, мощным цветом, в котором было нечто древнее, суровое и величавое. Именно благодаря такой туши старик Ци и занимал кресло главного мастера в тушечном ведомстве.
Сейчас он, не отвлекаясь, всё так же размешивал кунжутное масло, настоянное на лекарственных порошках. Услышав шаги Ван Цзычжи, он даже головы не поднял и только спросил:
— Ну как?
— Ли-гунян распознала её. Более того, даже догадалась, что в тушь подмешан порошок ночной жемчужины, — почтительно ответил Ван Цзычжи.
— Вот как? Похоже, я всё же недооценил эту девчонку, — проговорил старик Ци. — Впрочем, Ли Цзиньшуй всегда был человеком, который ставил мастерство превыше всего. Если бы у этой девочки не было настоящей выучки, он бы не выпустил её вперёд. Что ж, выходит, у неё и впрямь есть право состязаться со мной.
Сказал он это, но лицо у него оставалось мрачным.
Когда-то было Пятеро великих, а теперь осталось лишь трое. Изначально, когда новый начальник тушечного ведомства господин Лю велел ему помочь семье Тянь в состязании за право изготовить праздничную тушь ко дню рождения для дворца гунчжу, старик Ци был против. Для человека его положения это было унизительно.
Но господин Лю настоял.
И причины его старик Ци понимал прекрасно. В конце прошлого года прежний глава ведомства, господин Хуан, ушёл со службы по болезни. Лю Куй вбухал немало серебра, чтобы занять его должность. Только, во‑первых, в самом тушечном деле он разбирался слабо, а во‑вторых, и репутацией не обладал. А у людей ремесла характер известный — они признают лишь тех, у кого настоящее мастерство. Потому у господина Лю в самом ведомстве неизбежно не хватало авторитета.
Вот он и пытался с одной стороны задобрить семью Тянь и заручиться её поддержкой, а с другой — прижать старых людей внутри самого ведомства.
И первым среди этих «старых людей», конечно же, был Ци Чунь.
Большинство работников и мастеров ведомства были либо его учениками, либо учениками его учеников. По сути, одно слово старика Ци внутри ведомства весило порой больше, чем распоряжение официального начальства.
Такого господин Лю терпеть не мог.
Но и открыто ссориться с Ци Чунем не решался. Поэтому и воспользовался нынешней возможностью: выставил Ци Чуня от имени семьи Тянь. Если тот победит, Тянь Бэньчан добавит денег, и старик Ци как бы естественным образом станет главным мастером туши семьи Тянь. Тогда он уже не будет мешать Лю Кую в ведомстве.
А если проиграет — то при его годах и при таком имени это станет страшным ударом по репутации. После такого ему и самому придётся уступить место в ведомстве.
Иначе говоря, что победа, что поражение — в любом случае в тушечном ведомстве Ци Чуню уже не оставалось места.
Все эти расчёты господина Лю старик Ци прекрасно видел. Помогать семье Тянь ему совсем не хотелось, но, как говорится, властью сверху придавит, и не пискнешь. Отказаться он не мог. Потому и сам понемногу охладел сердцем. Он уже думал воспользоваться случаем, чтобы уйти со службы, а перед уходом ещё раз помериться силами с Третьим господином Чэном и Восьмым господином Ли — исполнить напоследок одно старое желание.
Но тут его ждало разочарование: Чэн Сань уклонился от поединка, Восьмой господин Ли так и остался в Хуэйчжоу, а от семьи Ли на состязание и вовсе прибыла девчонка, которой ещё и семнадцати не было.
Это был самый настоящий удар по лицу Ци Чуня.
Вот откуда и разыгралась нынешняя сцена: он всего лишь хотел заставить Чжэньнян отступить самой, пока не поздно.
Теперь же, увидев, что у девочки и вправду есть способности, старик Ци подумал, что перед уходом со сцены, пожалуй, и впрямь стоит посмотреть, на что способно молодое поколение.
С этой мыслью он наконец обернулся и вдруг увидел, что Ван Цзычжи всё ещё держит тушь в руках.
Старик Ци удивлённо приподнял брови:
— Она не взяла её?
— Нет. Ли-гунян сказала, что тушь слишком драгоценна, и благородный человек не отнимает у другого того, что тому дорого.
Честно говоря, Ван Цзычжи и сам вздохнул с облегчением. С самого детства он был рядом со стариком Ци, и никто лучше него не знал, насколько дорог учителю этот тушечный брусок.
— Эта девчонка занятная, — прищурился старик Ци с лёгкой улыбкой и велел Ван Цзычжи хорошенько убрать тушь.
И вдруг сам поймал себя на том, что начинает с нетерпением ждать состязания через несколько дней.
- Кракелюр (开片 / kāipiàn) – сетка мелких трещинок на поверхности старинной керамики.
↩︎ - Это первые четыре строки стихотворения великого китайского поэта династии Тан Ли Бо (701–762) под названием «В ответ на подаренную тушь от сыма Чжана» (оригинальное название — 酬张司马赠墨 / Chóu Zhāng sīmǎ zèng mò).
↩︎ - Саппановое дерево (苏木 / sūmù) – растение, другое название – Суму. Исторически древесина Суму была одним из самых важных красных красителей в Китае и всей Восточной Азии. Из вываренной коры и щепы получали палитру от нежно-розового до глубокого пурпурного и багряного цветов. Одежду, окрашенную этим деревом, в древности носили чиновники и члены императорской семьи.
↩︎ - Коптис (黄莲 / huánglián) – лекарственное растение с горьким корнем.
↩︎ - Литоспермум (紫草 / zǐcǎo) – лекарственное растение, также использовавшееся как краситель. Буквально переводится как «фиолетовая трава», что указывает на главную особенность растения — его корень глубокого фиолетово-бордового цвета.
↩︎ - Момордика (木鳖子 / mùbiēzǐ) – лекарственное семя, применявшееся в традиционной медицине. Семена получают из спелых плодов Момордики кохинхинской (Momordica cochinchinensis) — крупной травянистой лианы семейства Тыквенные. Сам плод ярко-оранжевого или красного цвета, покрытый небольшими выростами, на Западе и во Вьетнаме больше известен под названием «Гак» (Gac fruit).
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Огромное спасибо за перевод)