Не успели оглянуться — наступил Второй год Лунцин. Едва миновал Праздник фонарей пятнадцатого числа, как новогодние дни Второго года Лунцин можно было считать почти завершёнными. В Хуэйчжоу все, кто зарабатывал на жизнь в дальних краях, уже собирались на пристани Юйлян, закинув за плечи узлы и зонты.
Со стороны семьи Ли Ли Цзинфу тоже должен был взять с собой нескольких человек и вернуться в Нанкин, чтобы вести дела нанкинской тушечной лавки. А Чжэньнян с дедушкой оставались здесь руководить участием семьи в нынешнем отборе податной туши.
Вместе с Ли Цзинфу, разумеется, отправлялся и Ло Вэньцянь. В Нанкине у него было немало собственных дел, и он никак не мог надолго застрять в Хуэйчжоу.
— Старший брат Ло, береги себя в дороге. Мой отец иногда действует немного беспорядочно, присматривай за ним, — ранним утром Чжэньнян вместе со старшим братом пришла проводить отца и Ло Вэньцяня. Перед тем как они поднялись на лодку, она, конечно, не удержалась от наставлений.
Ли Цзинфу, стоявший рядом, услышал эти слова дочери и только беспомощно вздохнул. Вот уж верно говорят: выросшая дочь в родном доме не удержится.
Ло Вэньцянь, конечно, не мог не сохранить лицо будущему тестю, поэтому смеяться не посмел — лишь кивнул. Но улыбку в глазах скрыть всё равно не сумел. Затем он, в свою очередь, велел Чжэньнян во всём быть осторожной.
После этого Ли Цзинфу, Ло Вэньцянь и остальные поднялись на судно.
Чжэньнян смотрела, как лодка уходит всё дальше, и только тогда вместе со старшим братом повернула обратно.
Но едва она обернулась, как услышала, что несколько пассажиров, только что сошедших с другой лодки, сидели у чайного лотка на речной насыпи, пили чай и переговаривались.
— Господин Хай прибыл в Нанкин. Всего несколько дней прошло, а у некоторых нанкинских торговцев он уже велел сорвать ворота, потому что те были выкрашены красным лаком и нарушали запрет. Хозяев этих домов ещё и палками наказали — немало им пришлось вытерпеть. Даже в ямэне некоторые мелкие чиновники и служащие, что обычно, пользуясь малой толикой положения, разъезжали то в четырёхместных, то в восьмиместных паланкинах, теперь из-за того же нарушения лишились чиновничьих одежд. Нынче в Нанкине только имя Хая произнеси — все уже бледнеют, — говорил мужчина с козлиной бородкой, одетый как состоятельный обыватель. По виду он походил на счетовода или управляющего.
— Поделом им, — с пренебрежением сказал другой, старик лет пятидесяти с лишним, по виду похожий на секретаря. — Ещё до Нового года ходили слухи, что господин Хай получит должность инспектора-наместника Интяня. Каков господин Хай, все прекрасно знают. Раз уж знали, что он приедет, давно следовало бы поумерить себя. А они всё равно, словно не дорожа жизнью, нарушали запреты. Так что если кто-то теперь терпит наказание или лишился чиновничьей одежды, винить им некого. Все они люди, не понимающие времени и обстоятельств.
— Да всё из-за того дела двухлетней давности, — сказал прежний мужчина, похожий на управляющего. — Два года назад, когда при замене рисовых полей на тутовые цены на землю взлетели до небес, ведь тоже говорили, что господин Хай вот-вот приедет. А что в итоге? Он подал доклад, вынеся гроб, и его бросили в тюрьму. Поэтому теперь, когда все снова услышали, что господин Хай приедет, почти никто не поверил. Ведь инспектор-наместник Интяня — какая высокая должность! Все твердили, что господин Хай слишком многих обидел, ему такого назначения не видать. Вот никто и не принял это всерьёз. Кто же мог подумать, что на девятый день Нового года он действительно прибудет в Нанкин? А тут как раз праздничные дни: богатеи, конечно, один за другим нарушали запреты. В итоге все угодили к господину Хаю в руки и были как следует проучены.
Сказав это, он покачал головой и рассмеялся.
— И то верно. Раньше никто не мог предположить, что господин Хай вдруг одним шагом поднимется до небес. Он ведь совсем недавно вышел из тюрьмы, только-только получил должность хранителя печати при Далисы. А в мгновение ока уже стал инспектором-наместником Интяня. Такая скорость возвышения по службе и правда невероятна, — секретарь покачал головой и вздохнул. В голосе его слышалась зависть.
Сам он тридцать лет сдавал экзамен на цзюйжэня — и так и не смог пройти. Людей с людьми, в самом деле, не сравнишь.
Хай Жуй уже стал инспектором-наместником Интяня?
Чжэньнян, слушавшая рядом, сначала невольно замерла. Насколько она помнила по истории, Хай Жуй должен был получить эту должность только в следующем году. Почему же он прибыл сразу после Нового года уже сейчас?
Неужели из-за той самой счётной книги?
Конечно, думать она могла что угодно, но как обстояли дела на самом деле, Чжэньнян не касалось. Да она и не хотела вмешиваться, просто показалось немного странным.
А потом она подумала: пойдёт ли дело семьи Сюй так же, как в истории?
В это время с реки поднялся ветер. Весенний холод пробирал до костей.
— Сестрёнка, идём домой, — поторопил её Ли Далан.
Чжэньнян поспешила мелкими шагами догнать старшего брата.
Вернувшись домой, она только успела немного посидеть, как пришли тётушка Чуньхуа и дядюшка Цяньшань. Чжэньнян сразу занялась чаем для гостей.
Через некоторое время они вдвоём должны были отправиться в Сучжоу. Дядюшка Цяньшань согласился стать секретарем у господина Ча, инспектора по Нанкинско-Сучжоускому округу, и теперь ему предстояло официально вступить в должность.
Чжэньнян заварила чай. Слушая, как дядюшка Цяньшань рассказывает об этом, она вдруг внутренне встрепенулась и невольно вспомнила то, что Ло Вэньцянь говорил после возвращения из Шичжоу о семье Цинь.
В те годы её отец как раз таскал грузы в одной торговой фирме в Сучжоу. Потом, благодаря тому что не боялся тяжёлой работы, он заслужил признание хозяина той фирмы и вошёл в караванную артель. Только никто не ожидал, что, когда их отряд отправится с товаром на север, в живых чудом останется один лишь её отец.
А если судить по сведениям, которые разузнал Ло Вэньцянь, эта семья Цинь в том деле выглядела весьма подозрительно.
Подумав об этом, Чжэньнян обратилась к Яо Цяньшаню:
— Дядюшка Цяньшань, у Чжэньнян есть дело, в котором придётся попросить вашей помощи.
— О? Какое дело, говори, — Яо Цяньшань сразу стал серьёзен.
К этой девочке из восьмой ветви в семье Ли никто не относился легкомысленно.
Сидели здесь все свои, так что Чжэньнян не стала ничего скрывать. Она рассказала то, что выяснил Ло Вэньцянь, а под конец сказала:
— Я лишь хотела попросить дядюшку, когда вы прибудете в Сучжоу, заново проверить дела той торговой фирмы за те годы. Посмотреть, были ли у них какие-нибудь торговые связи с семьёй Цинь.
Начальник дядюшки Цяньшаня был инспектором в Сучжоу; значит, если дядюшка возьмётся разузнать подобное, ему должно быть удобнее.
— Угу. Слухи о том, что семья Цинь связана с японскими пиратами, я ещё в Шаньси слышал. Раз теперь всё выглядит именно так, то, как только прибуду в Сучжоу, сразу возьмусь за это дело, — кивнул Яо Цяньшань.
— Когда будете проверять, будьте осторожны. Только не дайте ветру просочиться наружу, — в это время напомнил старик Ли.
Ведь связь с японскими пиратами была тяжким преступлением, за которое могли уничтожить весь род. Если семья Цинь узнает хоть малейшую крупицу, разве не попытается ударить в ответ?
— Понимаю, — серьёзно кивнул Яо Цяньшань.
Тяжесть подобных дел он понимал лучше многих.
Когда первый месяц закончился, на второй день второго месяца семья Яо Цяньшаня отправилась в дальний путь в Сучжоу.
А в этот день Чжэньнян и дед Ли буквально с утра до вечера просидели в тушечной мастерской. Старый управляющий Ли весь день неотрывно следил за огнём в очаге, не смея моргнуть. Стоило пламени подёрнуться слоем синевы, как он тут же велел Чжэньнян снова соединять клей с тушевой массой. После каждого соединения следовало новое пропаривание: сколько раз соединить — столько раз и пропарить.
А Чжэньнян, когда соединяла клей, уже не обращала внимания на ожоги от горячей клеевой жидкости. Время от времени она прямо пальцами проверяла температуру. Вся рука у неё покрылась волдырями. Но Чжэньнян было не до этого, приходилось ещё постоянно следить, чтобы волдыри не лопнули. Иначе, если жидкость из них случайно испачкает тушь, все прежние труды пойдут прахом.
Тушь семьи Ли «Люхэ саньцай» подошла к последнему, решающему рубежу.
В этот миг Чжэньнян слышала, как собственное сердце бешено колотится в груди. Взгляд её был прикован к тушевой массе в паровой корзине.
— Чжэньнян, последнее соединение! Добавляй клей! — почти сорвавшись на крик, велел дед Ли. Глаза у него были сплошь налиты красными прожилками.
Услышав слова дедушки, Чжэньнян не посмела промедлить ни на мгновение. Последняя порция клея легла в массу, и она тут же принялась быстро размешивать. В этом деле нельзя было допустить ни малейшей остановки, а скорость требовалась предельная: стоило клею и тушевой массе остыть, как они начинали твердеть, и тогда ровно вымесить их уже было бы невозможно.
Когда масса наконец стала однородной, Чжэньнян сразу передала тушевой ком мастеру Ма, чтобы тот приступил к толчению.
Тридцать тысяч ударов пестом — без единой передышки. С такой работой мог справиться разве что старый мастер толчения вроде мастера Ма.
Это тоже был важнейший рубеж. Мастер Ма не смел отнестись к нему небрежно, и каменный пест опускался раз за разом — мерно, ровно, без малейшего сбоя. Даже сила каждого удара не отличалась ни на крупицу.
В это время Чжэньнян помогла деду Ли сесть в стороне.
— Дедушка, тут ещё долго ждать. Вы сначала отдохните немного, — стала уговаривать она, глядя на его глаза, полные кровавых прожилок.
— Если не буду смотреть сам, разве смогу спокойно уснуть? На этот раз позволь дедушке настоять, — сказал старик Ли.
Услышав это, Чжэньнян ничего не могла поделать. Она понимала, что сейчас заставить дедушку уйти отдыхать невозможно.
И потому дальше во всей тушечной мастерской слышался только глухой, мерный стук песта.
Так прошёл один шичэнь.
— Старый господин, Чжэнь-гунян, получилось! — воскликнул мастер Ма, и лицо его тоже светилось возбуждением.
Все они были людьми, десятки лет прожившими в искусстве туши. Достаточно было взглянуть на цвет и состояние тушевого кома, и уже можно было приблизительно понять, какой получится готовая тушь.
— Помоги мне подойти посмотреть, — взволнованно сказал старик Ли.
Чжэньнян поддержала дедушку и подвела к каменной ступе. Внутри лежал тушевой ком — глубокий, чёрный, сияющий. Его влажно-гладкая поверхность напоминала кусок тёмной яшмы и словно притягивала к себе взгляды всех присутствующих.
— Хорошо… хорошо… хорошо… — старик Ли смотрел и повторял это снова и снова.
Потом он взмахнул рукой:
— Чжэньнян, взвесить. В формы.
— Да, дедушка, — откликнулась Чжэньнян.
К этому она, конечно, давно всё подготовила. Теперь она быстро скатала тушевую массу в длинные круглые жгуты, а затем, словно при лепке пампушек, стала отделять их кусок за куском. Каждый брусок туши должен был весить восемь цяней, но при отделении нужно было оставлять небольшой запас: в конце ещё предстояло подравнивать края.
Когда тушь легла в формы, её плотно спрессовали. Так, в бесконечной суете и хлопотах, они наконец довели всё до конца. А снаружи уже зажглись первые масляные лампы.
Бабушка стояла у входа в тушечную мастерскую с фонарём в руке и разговаривала с ожидавшей там Седьмой госпожой.
Чжэньнян, поддерживая дедушку, вышла наружу.
— Ну как? — спросила Седьмая бабушка.
Лицо её оставалось спокойным, но голос слегка дрожал: было ясно, что она тоже напряжена до предела.
— Получилось… получилось, Седьмая невестка. Теперь я, Ли Цзиньшуй, и в Девяти источниках смогу с честью встретиться с Седьмым братом…
Старый управляющий Ли поднял голову к небу, и старческие слёзы покатились по его лицу.
В те годы из-за Ли Цзинфу с тушью Ли случилась беда, и Седьмой господин семьи Ли в конце концов умер от болезни. Из-за этого старик Ли всё время носил в сердце тяжёлый узел вины.
— Хорошо… хорошо… хорошо… — глаза Седьмой госпожи тоже увлажнились.
Она тихо бормотала:
— Господин мой, господин… Все эти годы я всё-таки не подвела доверенного мне… не подвела…
С этими словами она уже не смогла сдержаться и снова, раз за разом, стала вытирать слёзы.
— Это ведь радость, радость. Тут радоваться надо, — сказала рядом бабушка Чжэньнян, но голос её тоже дрогнул от слёз.
Чжэньнян смотрела на стариков, и сердце её наполнилось терпкой болью. В этот миг дело было уже не в податной туши. Само завершение туши Ли «Люхэ саньцай» стало величайшим достижением нынешней туши Ли.
И в этот миг она мысленно обратилась к дедушке из будущей жизни:
«Дедушка, как бы там ни было, искусство туши семьи Ли по-настоящему возродилось и даже сделало шаг дальше. Ваше желание — внучка исполнила его здесь, во времена Великой Мин, когда тушевое ремесло достигло наивысшего расцвета».
И именно в этот момент дед Ли вдруг всем телом откинулся назад. Чжэньнян не удержала его. К счастью, мастер Ма, шедший следом, оказался проворен: он одним движением подхватил старика и тревожно закричал:
— Старый управляющий! Старый управляющий!
— Дедушка!..
— Восьмой дядюшка!..
— Старик мой!..
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
