— Ты, егоза, в самую суть зришь, — промолвила Дин-ши, кончиком пальца коснувшись носа Дин Суянь. — В этом-то всё и дело.
Только они закончили разговор, как вошла У-мама и направилась к Дин-ши. У-мама была весьма почтенной женщиной: не просто кормилицей Линь Цзиньлоу, но и доверенным лицом Цинь-ши, да и сама Линь-лаотайтай относилась к ней с уважением. В те времена, когда Дин-ши хлопотала за свою родню, она даже заходила в поместье Линь, чтобы передать У-маме подарки и просила её замолвить словечко. У них были давние приятельские отношения, поэтому при встрече они обменялись любезностями и перекинулись парой пустяковых фраз. Затем У-мама слегка потянула Дин-ши за рукав и сказала:
— Пятая супруга, у старой рабыни есть к вам пара слов с глазу на глаз, не могли бы вы уделить мне минутку? — с этими словами она подала знак глазами в сторону двери.
Пятая супруга кивнула, встала и вышла вслед за У-мамой. Когда они оказались на галерее, У-мама с улыбкой произнесла:
— Пятая супруга, старая рабыня сегодня позволит себе лишнего, так что вы уж не обессудьте и простите мой длинный язык.
Дин-ши, будучи женщиной проницательной, уже смутно догадывалась, о чём пойдёт речь. Сохраняя улыбку, она ответила:
— Говори.
— С тех самых пор, как наша Да-найнай вошла в этот дом служанкой, всё её продвижение проходило на моих глазах, — начала У-мама. — Не знаю, довелось ли вам видеть пьесу «Сказание об отшельнике Ланьсяне», но скажу без лукавства: всё, что там описано, на восемь-девять частей из десяти — чистая правда. Иначе как бы особа с её происхождением смогла стать женой старшего внука семьи Линь? И дело не только в том, что все старшие в доме дали согласие — она удостоилась аудиенции у самой Тайхоу, а в день свадьбы Да-е отправил сотню воинов в доспехах встречать её у ворот. Разве кто-то, кроме дочерей императора, удостаивался подобной пышности? Да что и говорить, с тех пор как она здесь, наш господин глаз с неё не сводит, и шага без неё ступить не может.
Дин-ши вскинула брови и с легкой усмешкой процедила:
— И что же ты хочешь этим сказать? Какое мне дело до всего этого?
У-мама многозначительно ответила:
— Старая рабыня не смеет ни на что намекать, у меня и в мыслях нет ничего дурного. Пятая супруга, какого бы она ни была происхождения и какие бы тайны ни хранило её прошлое, ныне она — Да-найнай семьи Линь. Если ей станет неспокойно на душе и она, вернувшись, пожалуется Да-е… Сами знаете, наш Да-е горой стоит за своих, разве захочет он после этого поддерживать с вами отношения? У нашей Да-найнай нрав кроткий, вряд ли она станет пускать ветер у изголовья1, но если в будущем она и впрямь перестанет с вами знаться, разве не станет у любого от этого на сердце тяжело?
Услышав о возможной жалобе Линь Цзиньлоу, Дин-ши в душе оробела, но виду не подала. Напротив, она ещё больше разгневалась и холодно бросила:
— И на что ей жаловаться? Что я такого сказала? Лишь пересказала слухи, и за это меня судить? Разве я называла её имя? Это же чистой воды напраслина, обвинение на пустом месте! А, я поняла, это лишь повод, она злится, что я в своё время не навестила её в доме Линь! Можешь не продолжать: если она в обиде на меня, пусть идёт к лаотайтай и свекрови, пускай они нас рассудят. Она, младшая в роду, совсем перестала считаться со старшими! — с этими словами она развернулась, собираясь уйти.
У-мама шагнула вперёд и преградила ей путь. Улыбка на её лице чуть померкла, но всё же не исчезла:
— Пятая супруга, в доме все люди зоркие, не будем бросаться гневными словами. Коли заговорили о старшинстве, то, положа руку на сердце, наша Да-найнай — титулованная дама первого ранга, и по правилам этикета именно вам надлежит первой приветствовать её поклоном. Ведь сначала следуют законы государства, а уж после — законы семьи, не так ли? Но к чему нам эти формальности, они лишь сеют рознь. Те слова, что вы произнесли в комнате… пусть даже сказаны они были без злого умысла, слушатель воспринял их иначе, и это ранит, не правда ли? — она помедлила и добавила: — Когда наша Да-найнай была служанкой, сколько притеснений и обид ей довелось снести! И лишь немногие оставались рядом, согревая её своим теплом. Теперь же Да-найнай в зените славы, и все эти люди воспряли духом и пользуются её милостью. А те, кто прежде считал её беззащитной и слабой, теперь и не знают, где им искать прощения! Сейчас на улице ходят разные толки, но кто сказал, что в будущем Да-найнай не сможет родить? Есть старая поговорка, она, может, и не совсем к месту, но смысл тот же: «не презирай бедняка в юности»2.
Веки Дин-ши дрогнули, и она произнесла:
— Я тогда не пользовалась её милостью, и в будущем мне не за чем её просить.
— Жизнь среди людей — это когда один оказывает почтение другому, и тот отвечает тем же, — сказала У-мама. — Старая рабыня всегда почитала вас за женщину мудрую, способную понять это. Раз уж я пришла, то лишь затем, чтобы предложить вам лестницу и подставить ступени, а спускаться по ним или нет — решать вам, в вашей мудрости я не сомневаюсь. — Договорив, она отвесила поклон. — Позвольте старой рабыне удалиться.
Сянлань, увидев, что У-мама вернулась, вопросительно взглянула на неё. У-мама подошла и тихо произнесла:
— Сперва я говорила обиняками, но она упрямилась и не желала отступать. Пришлось сказать прямо. Она из тех, кто очень дорожит своим лицом и держится высокомерно, так что слов раскаяния от неё я не дождалась.
Сянлань кивнула.
- Ветер у изголовья (吹枕边风, chuī zhěn biān fēng) — идиома, означающая уговоры или подстрекательство мужа женой в интимной обстановке спальни. ↩︎
- Не презирай бедняка в юности (莫欺少年穷, mò qī shào nián qióng) — призыв не относиться свысока к молодым людям из-за их нынешнего низкого положения, так как в будущем они могут достичь величия. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
