Застигнутый тёмным хлещущим дождем в ночь четвертого дня своего путешествия, Кунг Лао прислонился к мокрым камням холма. Он прислонил свой посох к влажному, поросшему мхом камню и прикрыл глаза руками, озираясь в поисках ниши, дерева или валуна, которые могли бы послужить ему укрытием.
Но на грязной тропе в низком предгорье не было ничего, кроме отвесной скалы слева и покатого, поросшего кустарником обрыва справа. И есть тоже было нечего. Персики и несколько извивающихся личинок помогли ему продержаться в первый день, а на второй ему удалось поймать и приготовить фазана. Линяющее, древнее существо, которое, казалось, было радо тому, что он свернул ему шею. Несколько ягод — вот и всё, что у него было на третий и четвертый дни, и теперь его силы были на исходе. Он был голоден и не знал, что хуже: желудок, который сжимался и взывал к нему, или кружащаяся голова, которая недостаточно быстро отзывалась, когда он к ней обращался.
Он вздохнул и выжал свое длинное черное очко.
— Если бы только дело было в одном голоде, — сказал он себе, пытаясь сосредоточиться на том, что его окружало. Его тело озябло, потому что шерстяная блуза и юбка насквозь промокли под дождем, а спина болела от ходьбы, а теперь и от восхождения. Хотя традиция обязывала его оплакивать отца каждый день в течение трех лет, он знал: если он остановится сейчас, чтобы опуститься на колени и помолиться, то больше уже не встанет. Прося прощения у старшего Лао, он прислонился к скале и, пока холодный дождь хлестал его по лицу, а молния распорола небо, произнес несколько слов в память об отце.
— Великий философ и алхимик Ко Хун писал, — произнёс он, — «Не встретить беду можно сравнить с участью птиц и зверей, которых миновали охотничьи отряды, или трав и деревьев, оставшихся нетронутыми после того, как мимо прошел великий пожар». Ты не был в числе счастливчиков, отец, и все же ты был удачливее большинства, ибо обладал пытливым умом и душой искателя. Я буду любить и почитать тебя вечно.
Склонив голову на север, в сторону Шэньяна, где родился его отец, Кунг Лао постоял мгновение в тишине, затем поднял свой посох и решил попытаться продолжить путь по этой разбитой дороге.
Он задавался вопросом. Какой же у него всё-таки выбор? Позади не осталось ничего, а впереди всё ещё теплилось обещание чего-то нового. Если не таинственные пещеры священников, то хотя бы еда, или попутчик, или хижина, или ручей. С самого начала пути он наполнял свою сумку для воды из чистых, прозрачных горных источников и, если возникнет нужда, мог бы использовать свой халат, чтобы попытаться поймать рыбу. В любом случае, купание в реке не сделало бы его одежду ещё мокрее.
Он двигался вперёд, ориентируясь по вспышкам молний, осторожно ступая на грязных участках и прощупывая дорогу посохом, прежде чем сделать следующий шаг. Он не знал, как долго шёл и как высоко поднялся, когда внезапно перед ним с треском ударил разряд молнии, отозвавшийся дрожью в груди и осветивший человека на возвышении впереди.
Или это был не человек?
Кунг Лао остановился. За то короткое мгновение, что он его видел, фигура показалась на голову выше любого, кого он когда-либо встречал. А его глаза сияли золотом под полями конусообразной соломенной шляпы.
Молния сверкнула снова, и он увидел мужчину яснее. Фигура стояла, опустив руки по бокам, с высоко поднятым подбородком, прямой спиной и гордо расправленными плечами — осанка знатного человека… или бога. Подол его сияющей белой туники и свободные складки белых леггинсов колыхались на ветру мягкими волнами, а длинный синий пояс на талии плавно развевался рядом, переплетаясь в замедленном движении, словно водоросли в море, почему-то совершенно не намокая под проливным дождём.
Путешественник вытер залитые дождём глаза рваным рукавом своей рубахи. Прищурившись, он заметил, что ливень вовсе не касается этого человека. Казалось, дождь испаряется, подлетая к нему… или же от самого человека каким-то образом исходил пар. Кунг Лао не мог знать наверняка.
Небо снова расколола молния, и путешественник, опираясь на посох, слегка поклонился. Будучи крестьянином, он привык перестраховываться и проявлять учтивость: он знал о земледельцах, лишившихся голов за то, что не поприветствовали человека высокого чина или знатного происхождения. Однако он поклонился этому человеку не совсем по этой причине. Фигура внушала почтение, и дело было не только в дорогой одежде и стати, которые Кунг Лао успел разглядеть в кратких вспышках света. Даже сейчас, в темноте, Кунг Лао буквально чувствовал присутствие этого человека — одновременно властное, пугающее и странно знакомое.
Кунг Лао отсчитывал время ударами сердца, а затем раскатами грома. Величественная фигура безмолвствовала, и Кунг Лао тоже ничего не говорил; он лишь стоял, склонив голову, и ждал, дрожа от ветра, что хлестал вниз по горной тропе, а его ноги почти онемели от холодной грязи, просачивавшейся сквозь кожаные ремни сандалий.
Наконец глаза величественной фигуры сменили цвет с золотого на сияющий, ледяной синий, и он заговорил.
— Кунг Лао, — произнес он голосом звучным, но странно неземным, словно тот исходил отовсюду сразу. — Ты пойдешь со мной.
Вода стекала по круглым румяным щекам юноши, когда он вглядывался в темноту.
— Господин, — сказал юнец, — откуда вы меня знаете?
— Я знаю тебя много, очень много лет, — провозгласил голос. — Я наблюдал за тобой с самого детства.
Позади фигуры сверкнула молния, и Кунг Лао мельком увидел покров, который то появлялся, то исчезал — черный шерстяной плащ и капюшон с кожаной оторочкой. Даже спустя столько лет Кунг Лао узнал его и, указав пальцем, поднял дрожащую руку.
— Тот нищий…
— Твой отец не был избранным, — сказал он. — Им был ты. Ты понимал дуальность всего сущего.
— Понимал? — спросил Кунг Лао.
Крупная голова кивнула, и эти ярко-голубые, почти белые глаза, казалось, пронзили душу Кунг Лао.
— Однажды ты приложил ухо к дереву, чтобы попытаться услышать сердцебиение земли. Помнишь, Кунг Лао?
— Помню, — ответил он.
— В ту ночь небо расколол единственный росчерк молнии, который ударил в дерево и уничтожил его. И ты испугался.
— Да, — сказал Кунг Лао, — до смерти. — Он внезапно осознал, что дождь стихает, хотя холодная тьма никуда не делась.
— Чтобы унять страх, ты начал размышлять о молнии, — проговорила возвышающаяся фигура, — и понял, что вспышка, несущая разрушение, также дарует свет… что у всего есть две стороны. Тьма и свет. Страх и отвага. Жизнь и смерть, — по волевому подбородку фигуры, казалось, скользнула улыбка, — нищий и бог.
Тонкие брови Кунг Лао взметнулись вверх.
— Вы… вы…
Пока Кунг Лао говорил, фигура начала светиться на фоне непроглядного неба и быстро скрылась в трескучих клубах белого пламени. Ледяной свет ослепил Кунг Лао; он прижал тыльные стороны ладоней к глазам и сквозь пальцы наблюдал за тем, как светящиеся сферы слились в одну, вытянулись, стали острее, а затем зависли в воздухе, извиваясь подобно мерцающей змее на уровне плеч.
— Подойди ближе. — Звучный голос фигуры доносился отовсюду.
— Я… я не могу!
— Подумай, Кунг Лао. Ты видел моё послание на деревенской площади и, вопреки свидетельствам других, поверил, что оно подлинное. Теперь ты должен узнать больше о нас и о великом Пань Ку. Но ты должен прийти ко мне. Тебе должно хватить сил.
Всё ещё прикрывая глаза, но совершенно не в силах пошевелиться, Кунг Лао сказал себе: «У всего есть две стороны. Страх перед неведомым и смелость для открытий». Сосредоточившись на том, чтобы делать по одному шагу за раз, он с хлюпающим звуком вытянул одну ногу из грязи, опустил её перед собой, затем поднял другую и переставил её вперёд. Он медленно приближался к свету, и в этот миг в его памяти промелькнуло мимолётное воспоминание о том, каково это — быть младенцем, который учится ходить.
Шаг, ещё шаг, и ещё — он подошёл к самому разряду, который дёргался и хлестал перед ним. Он стоял меньше чем на расстоянии вытянутой руки, чувствовал покалывающий жар, поднимавшийся от разряда волнами, и заставил себя сделать последние два шага…
Как только юноша коснулся прикованной к земле молнии, она начала обвиваться вокруг него — под мышками, вокруг талии и вдоль ног, поглощая его и отрывая от земли, а затем внезапно унося в небо с такой скоростью и яростью, что его разум и чувства помутились. И когда он наконец замер после того, что могло быть мгновением или целой жизнью, он узрел строение, которое манило, приветствовало и возвышало его…
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
