Шуянь, получив весточку от Цайфу, без устали поспешил к ней с ящиком для лекарств. Утирая пот, он спросил:
— Цайфу-гунян, это сань-е велел мне прийти?
Цайфу приложила палец к губам, призывая к тишине. Она позволила служанке приподнять занавес, сама заглянула внутрь и, опустив полог, совершенно серьёзно произнесла:
— Всё в порядке, можешь оставить ящик здесь. Фужэнь сама сменит повязки сань-е.
— А? — Шуянь растерялся. — Но мне сказали, что рана сань-е болит и нужно поторапливаться. Как же так — уже всё в порядке?
Шуянь засомневался:
— Цайфу-гунян, ранение сань-е серьёзное? Может быть, мне всё же стоит пригласить врача Ван…
— Я не знаю, — прошептала Цайфу. — Спросим попозже.
Внутри сань-е обнимал фужэнь, низко склонив голову, словно утешая её. В такой момент их лучше было не беспокоить.
Чэнь-сань-е тихо произнёс:
— Моё ранение действительно было частью плана. Всё ради дела о незаконной торговле казённой солью. Это слишком сложная история, не буду вдаваться в подробности. Сначала я намеревался подавить влияние Ван-дажэня, но одних лишь показаний Чжан Лина и главного инспектора соляного транспорта было недостаточно, чтобы его сместить. Однако наместник Наньчжили Лю Ханьчжан связан с Ван-дажэнем достаточно тесно. Стоит лишь потянуть его на дно, и Ван Сюаньфаня будет уже не спасти. Но схватить Лю Ханьчжана — задача не из простых, для этого требовалось согласие первого министра. Вот и пришлось пойти на такую хитрость…
Гу Цзиньчао слушала его молча.
Он поправил прядь её волос:
— Ничего страшного, если ты чего-то не понимаешь. Главное, Цзиньчао… у меня действительно были на то причины.
— Я всё понимаю… — негромко ответила Гу Цзиньчао. — Если вы ранены, Чжан-дажэнь начнёт опасаться Ван-дажэня. Он боится слишком сильных потрясений в Императорском кабинете.
— Хм… — Хотя это было не совсем так, Чэнь-сань-е кивнул и с улыбкой добавил: — А ты умна. Кто бы мог подумать, что у моей Цзиньчао есть задатки советника.
Этими словами он, конечно, просто хвалил её, стараясь задобрить. Гу Цзиньчао молча выпрямилась.
— Цзиньчао, — Чэнь-сань-е перехватил её руку, — я не говорил тебе раньше, потому что считал, что тебе не стоит слушать о подобных вещах.
Политика — самая грязная вещь на свете.
— Когда вы были ранены, мне было очень тяжело, — тихо сказала Гу Цзиньчао. — Я не знала, что мне делать, если с вами что-нибудь случится… Никогда прежде я не чувствовала себя такой потерянной. — Пока она говорила, её глаза покраснели, а голос стал гнусавым. — Ведь в моём чреве ещё и ваш ребёнок…
Она уже привыкла полагаться на него, а от привычек, когда они укореняются, очень трудно избавиться.
Чэнь-сань-е защищал её, но Гу Цзиньчао хотела, чтобы он советовался с ней, принимая важные решения, или хотя бы ставил в известность. В будущем Чэнь-сань-е ждёт ещё немало испытаний. Даже в её прошлой жизни после его смерти его имя постоянно колебалось между славой добродетельного чиновника и позором коварного прихлебателя. Гу Цзиньчао не хотела, чтобы в этой жизни Чэнь-сань-е так же трагически погиб в Сычуани. Она не желала, чтобы он, обладая при жизни безупречной репутацией, после смерти стал объектом пересудов.
В прошлой жизни она насмотрелась на это сполна.
Выслушав её, Чэнь Яньюнь внезапно рассмеялся и, перевернувшись, прижал её к постели.
Застигнутая врасплох Гу Цзиньчао в замешательстве смотрела на него снизу вверх. Он навис над ней всем телом, от него исходил тёплый запах лекарств.
— Цзиньчао… хотя сейчас это немного неуместно, — прошептал он ей на ухо, обжигая кожу дыханием, — но всё же…
Гу Цзиньчао почувствовала слабость во всём теле и попыталась оттолкнуть его. Однако Чэнь Яньюнь перехватил её руки и начал покрывать её лицо поцелуями.
Стоило ему обнять её, как он едва мог сохранять самообладание, о чём и не думал ей признаваться. Ему нравилось, что Цзиньчао зависит от него. Когда он очнулся и почувствовал, как она плачет, уткнувшись в его ладони, его сердце переполнилось нежностью. Казалось, маленький домашний зверёк, которого он долго приручал, наконец-то согласился стать к нему ближе. И лишь благодаря своему долготерпению и сдержанности он не сгреб её в охапку в тот же миг.
Его дыхание постепенно становилось всё более жарким.
Гу Цзиньчао помедлила мгновение, но всё же высвободила руки. Чэнь-сань-е уже собирался снова поймать их, но она сама обвила его шею и первой потянулась за поцелуем.
Это было подобно тому, как если бы она растревожила осиное гнездо1.
В конце концов он с горькой усмешкой отстранился. Ворот её платья был в беспорядке, завязки дудоу развязаны, так что взгляду открылись почти наполовину белоснежные вершины. В её глазах всё ещё читалось лёгкое недоумение. Чэнь-сань-е не смел смотреть на неё. Он сел, отодвинувшись в сторону, и произнёс:
— Скорее приведи одежду в порядок.
Лишь сев, Гу Цзиньчао вспомнила, что сейчас им нельзя делить ложе… Её лицо слегка покраснело, и она поспешно затянула завязки.
Увидев, что она оделась, Чэнь-сань-е сказал:
— Если ты немедленно не сменишь мне лекарство, боюсь, я действительно истеку кровью…
Гу Цзиньчао заметила, что на его серо-голубом чжидо проступило тёмно-красное пятно, и поспешно позвала Цайфу.
Нанося снадобье, она спросила:
— Даже если это была хитрость, зачем нужно было делать всё настолько правдоподобно? — Рана выглядела ужасающе, ей самой было больно на неё смотреть.
Чэнь-сань-е пояснил:
— Врач Ван — человек Чжан-дажэня. Если бы рана не выглядела столь достоверно, его было бы не обмануть. К тому же, это отличная возможность продемонстрировать перед ним свою слабость. Ван Сюаньфаня лишили влияния, а я, напротив, нахожусь в зените славы, что для меня сейчас невыгодно.
Пожалуй, это и означало «скрывать свой свет и пребывать в тени»2.
Гу Цзиньчао немного подумала и спросила:
— Как вы считаете, покинет ли Ван-дажэнь Императорский кабинет?
В её прошлой жизни Ван Сюаньфаня, кажется, понизили до главы управы Янчжоу.
Чэнь-сань-е покачал головой:
— У меня нет таких планов. В любом случае, он больше не представляет угрозы. — Увидев, что она закончила перевязку, он начал одеваться.
Гу Цзиньчао одолевали сомнения: если не Чэнь-сань-е вынудил Ван Сюаньфаня уйти из Императорского кабинета, то кто же это сделал?
На следующий день она отправилась засвидетельствовать почтение Чэнь-лаофужэнь. Там она встретила Чжэн-тайфужэнь, двух фужэнь из семьи Чжэн и Сунь-фужэнь, которую видела впервые, — это была родственница Сунь-ши, жены Чэнь Сюаньжаня. Кроме них, там были Цинь-ши с тремя невестками и Ван-ши, которая беседовала с Чэнь Жун.
Чэнь-лаофужэнь первым делом представила ей Сунь-фужэнь. На вид той было уже лет сорок, её глаза очень походили на глаза Сунь-ши, только в уголках уже виднелись мелкие морщинки. Одета она была опрятно и дорого. Поскольку они с Сунь-фужэнь считались равными по положению, двое обменялись приветствиями фули.
Чэнь-лаофужэнь с улыбкой сказала о Гу Цзиньчао:
— Она скоро подарит мне внука, пошёл уже третий месяц!
Чжэн-тайфужэнь, услышав это, рассмеялась:
— Ну, тогда в твой дом пришло двойное счастье! С одной стороны — правнук, с другой — родной внук. Когда дети появятся на свет, у тебя и рук не хватит, чтобы обоих нянчить!
Чэнь-лаофужэнь сияла от радости:
— Сунь-ши уже на шестом месяце, через четыре месяца родит, как раз к началу весны. Ребёнок Цзиньчао родится в пятом месяце, в начале лета. У обоих судьба будет доброй. Тогда и сходим в храм Баосянсы за амулетами спокойствия, зажжём лампады вечного света, чтобы Бодхисаттва даровала им своё покровительство.
Гу Цзиньчао улыбнулась, слушая их, и пододвинула табурет, чтобы сесть.
Чэнь-лаофужэнь махнула рукой:
— Табурет слишком жёсткий, иди ко мне, здесь подушки мягкие. — Она усадила её рядом с собой на кушетку лохань и жестом пригласила Сунь-ши подойти.
Сев рядом, Сунь-ши ласково взяла Гу Цзиньчао за руку и заговорила:
— Третья тётушка, сейчас у вас первые три месяца, самое тяжёлое время. У меня-то первые три месяца прошли легко: и ела, и пила, и спала вволю. Даже не знала, что тяжела. Если вам захочется кисленького, у меня есть курага и конфеты из дикого зизифуса, я велю собрать и прислать вам.
Сунь-фужэнь подшутила над ней:
— У тебя просто сердца нет, вот ты и не заметила. Плод твоей третьей тётушки драгоценен, и сама она хрупка, не то что ты…
Поскольку это сказала родная мать, Сунь-ши лишь улыбнулась. Если бы так выразилась Цинь-ши, она бы непременно огрызнулась в ответ. Сунь-фужэнь привела с собой момо, чтобы те помогали Сунь-ши, а заодно решила навестить дочь. Она собиралась приехать ещё раз в месяц родов.
Так как Цзиньчао только забеременела, а вторая фужэнь из семьи Чжэн была её свидетельницей на свадьбе, они разговорились, и та дала ей немало полезных советов.
Когда во второй половине дня Цзиньчао вернулась к себе, Чэнь-сань-е уже ушёл в башню Хэяньлоу.
Аппетит у Цзиньчао по-прежнему был плохой. Укрепляющие отвары за несколько дней ей так приелись, что она не могла на них смотреть. Она заставляла себя пить их как горькое лекарство. Допив чашу сладкого супа из свиных копыт, она немедленно съела ломтик боярышника, чтобы перебить приторный вкус.
Снаружи служанка доложила, что пришла двоюродная сяоцзе.
Чжоу Исюань? Гу Цзиньчао только что спрашивала о ней у Чэнь-лаофужэнь, и та ответила, что девочка простудилась и в последние дни никуда не выходит. С чего бы ей вдруг прийти сюда? Гу Цзиньчао удивилась, но велела впустить её.
Войдя, Чжоу Исюань долго молчала, отрешённо глядя на стоящую на подоконнике белоснежную мясистую лилию. Она совсем не походила на себя прежнюю: в тот раз она была изысканно одета, даже её ногти были тщательно накрашены.
Гу Цзиньчао приказала Цайфу подать гостье чай с кумкватом, а сама продолжила заниматься рукоделием. Дудоу для малыша был уже готов, и теперь она шила детские башмачки размером всего в пол-ладони — они выглядели на редкость мило.
Спустя некоторое время Чжоу Исюань встряхнулась и с улыбкой спросила:
— Сань-цзуму, это ты делаешь для моего двоюродного брата?
Гу Цзиньчао показала ей готовый башмачок:
— Именно так. Посмотри, красиво ли получается?
У Чжоу Исюань совсем не было настроения разглядывать обувь. Она долго раздумывала и наконец спросила:
— Сань-цзуму, ты знаешь, что из себя представляет эта Юй-сяоцзе?
Гу Цзиньчао давно догадалась о цели её визита.
— Я видела её всего один раз, — уклончиво ответила она.
— А… как ты думаешь, седьмой бяогэ полюбит её?
Гу Цзиньчао подняла голову и увидела на лице Чжоу Исюань выражение глубокой тревоги.
Она вздохнула:
— Сюань-цзе… не позволяй другим догадываться, о чём ты думаешь. Будем считать, что я этого не слышала. Нян сказала, что ты простудилась, так что возвращайся и отдыхай. И не забивай себе голову всякой чепухой.
Чжоу Исюань опустила голову и тихо проговорила:
— Сань-цзуму, я знаю, ты добрый человек, поэтому говорю это только тебе. Когда я маленькой приезжала к бабушке, я никого не знала, и только седьмой бяогэ всегда играл со мной. Он ловил для меня стрекоз и делал из воска подобие янтаря. Я не могла выучить «Дицзыгуй», и учительница постоянно била меня линейкой по ладоням, а он учил меня, как всё запомнить… Ещё он умел делать лодочки из листьев лотоса и лотосовые фонарики. Я с самого детства хотела выйти за него замуж…
Лицо Гу Цзиньчао стало суровым:
— Сюань-цзе, седьмой шао-е уже помолвлен. Если эти слова разлетятся по дому, пострадает твоя репутация. Немедленно прекрати.
Чжоу Исюань грустно улыбнулась:
— Ничего страшного, ведь я сказала это только тебе.
Гу Цзиньчао чувствовала себя бессильной — у Чжоу Исюань был характер человека, который действительно ничего не боится.
В этот момент вошла Цинпу и прошептала ей на ухо:
— Фужэнь, пришёл седьмой шао-е, говорит, хочет навестить сань-е.
Гу Цзиньчао вполголоса спросила:
— Ему не сказали, что сань-е ушёл в башню Хэяньлоу?
Цинпу кивнула:
— Сказали… Седьмой шао-е ответил, что просто принёс гостинцы, оставит их и уйдёт.
При упоминании «седьмого шао-е» лицо Чжоу Исюань озарилось радостью:
— Сань-цзуму, это седьмой бяогэ пришёл?
- Растревожить осиное гнездо (捅了马蜂窝, tǒngle mǎfēngwō) — навлечь на себя серьёзные неприятности или вызвать бурную реакцию. ↩︎
- Скрывать свой свет и пребывать в тени (韬光养晦, tāoguāng-yǎnghuì) — скрывать свои таланты и ждать подходящего момента. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
