Говоря это, он бросил на неё многозначительный взгляд. Шэнь Сихэ осталась безучастной, ожидая продолжения.
— Жаль, что мне придётся терпеть ещё целый год… — тяжело вздохнул Сяо Хуаян. — Ночи длинны, на одинокой подушке трудно уснуть, одеяло холодно, а роса тяжела…
Снова началось: он опять принялся вздыхать с «одним вздохом и тремя поворотами»1, точь-в-точь как обиженная женщина из глубоких покоев.
— Дянься, ты хочешь выдвинуть условия? — внезапно проговорила Шэнь Сихэ спокойным голосом. — Если я не предложу тебе выгоду, ты сделаешь так, что дата свадьбы не будет соответствовать моим желаниям?
— Как это возможно? Разве посмею я угрожать Ю-Ю? — Сяо Хуаян слегка улыбнулся. — Я лишь хочу, чтобы Ю-Ю знала о моём страстном желании взять её в жёны. Разумеется… если бы Ю-Ю, ведая о моих ожиданиях и муках, проявила ко мне хоть немного сочувствия, я был бы вне себя от радости. Но если ты того не желаешь, я приму это с готовностью: пусть будет следующий год, так тому и быть.
Отступив, чтобы затем продвинуться вперёд2, он заставил Шэнь Сихэ почувствовать себя несколько неблагоразумной. Не желая позволять ему пользоваться случаем, она сделала вид, будто ничего не поняла.
— Ю-Ю должна почаще приходить во дворец ко мне, чтобы унять горечь моей тоски, — Сяо Хуаян подмигнул ей сияющими от улыбки глазами.
— Дянься, ты от природы не являешься столь легкомысленным человеком, так почему же ты всё время выставляешь себя в таком неподобающем виде? — недоумевала Шэнь Сихэ.
Сяо Хуаян тихо рассмеялся:
— Ю-Ю, ты ошибаешься. Тот, кем ты меня считаешь — лишь благородный и честный образ, который видят все. Но сейчас перед тобой настоящий я. Каждое слово, сказанное тебе, исходит из самой глубины души и продиктовано истинным сердцем.
Шэнь Сихэ молча смотрела на него некоторое время, прежде чем кивнуть:
— Чжаонин поняла.
Это означало, что ей нужно научиться спокойно принимать его истинный облик.
Сяо Хуаян поджал губы в улыбке, понимая её мысли. Он поднялся и сказал:
— Я слышал, Ю-Ю искусна в живописи. Сейчас, когда лепестки абрикоса раскрываются, а ивы пускают молодые почки, наступила прекрасная весенняя пора. Не желает ли Ю-Ю порисовать со мной вместе?
— Чжаонин не сильна в живописи, — поправила она его, но отказываться не стала. — Как раз попрошу у Дянься совета.
Это было лучше, чем оставаться здесь и слушать его намеренно провокационные речи.
Дунгун был полон редких растений, деревьев и цветов. Оставляя всё прочее в стороне, ей очень нравилось его изысканное и искусное убранство. Слуги уже расставили принадлежности для рисования. Увидев это, Шэнь Сихэ невольно подумала, что Сяо Хуаян был слишком уверен в её согласии. Возможно, он намеренно смущал её теми словами.
— Дянься так уверен, что Бися сегодня не придёт с визитом?
Если бы император Юнин узнал, что он рисует, то притворяться слепым вряд ли бы удалось.
— Сегодня у Бися нет времени, — таинственно улыбнулся Сяо Хуаян.
У императора Юнина действительно не было времени, так как, закончив проверять доклады, он уже собирался в Дунгун навестить Сяо Хуаяна, но получил известие о том, что Ли-эрлан покончил с собой в тюрьме, ударившись о стену.
— Самоубийство? Как Далисы смотрел за ним! — в гневе вскричал император Юнин.
Начальник Далисы Сюэ Чэн, опустившись на колени, не смел проронить ни звука. Он действительно приказал строго следить за арестованным и даже приставил к нему отдельного охранника. Человека крепко связали, а рот заткнули тканью, опасаясь именно того, что он может умереть при неясных обстоятельствах.
— Он дал признательные показания? — спросил император Юнин.
— Отвечаю Бися: подчинённые применили все возможные пытки, но он твердил одно — что ничего не знает. — Сюэ Чэн повидал тысячи преступников. Такие, как Ли-эрлан, либо обладали глубоким коварством и невероятным терпением, либо действительно были несправедливо обвинены.
Ли-эрлан не проходил специальной подготовки; будучи прямым старшим внуком семьи Ван, он вырос в неге и роскоши. Разве мог он вынести такие истязания? Сюэ Чэн склонялся к тому, что Ли-эрлан был оклеветан.
Теперь человек был мёртв, а его тело покрывали следы пыток. Вернуть такой труп семье Ван было бы затруднительно. Всё выглядело так, будто он не выдержал жестоких допросов и лишил себя жизни, чтобы прекратить страдания.
В этот момент, видимо, прослышав о случившемся, аудиенции снаружи попросил Ван Чжэн. Император Юнин не был тем, кто избегает проблем, поэтому он велел впустить его, а Сюэ Чэну приказал удалиться. Ван Чжэн вошёл и опустился на колени перед императором Юнином:
— Бися, у Ли-эрлана не было и тени намерения причинить вред Дянься. Ваш покорный слуга уже расспросил тех, кто присутствовал в тот день на арене. Будь то сыновья нашего двора или послы — все утверждают, что если бы в полом мяче был спрятан ядовитый порошок, то во время игры это непременно было бы замечено.
— Ваш покорный слуга специально раздобыл немного порошка. Будь он просто насыпан внутрь или завернут в промасленную бумагу или ткань — такой мяч всё равно отличался бы от обычного. Посему ваш слуга осмеливается предположить, что внутри мяча не могло быть порошка.
С этими словами Ван Чжэн велел принести мяч для игры цзицзюй, изготовленный по его особому заказу.
Император Юнин взял его, осмотрел и произнёс:
— Если следовать твоим словам, и яд не был спрятан в мяче, то как же он попал на лицо тайзы?
Ван Чжэн помолчал мгновение и ответил:
— Это мог сделать лишь тот, кто коснулся мяча после того, как он покинул руки Ли-эрлана.
Император Юнин усмехнулся:
— Мяч вылетел из рук Ли-эрлана, устремился к тайзы и был разбит его охранником. Ты хочешь сказать, что охранник тайзы воспользовался моментом, когда мяч раскололся, чтобы распылить яд в лицо тайзы?
Именно это Ван Чжэн и имел в виду, но не осмелился произнести вслух, поэтому продолжал стоять на коленях, храня молчание.
Император Юнин, раздосадованный его поведением, прикрикнул:
— Цао Тяньюань — командир охраны Дунгуна. Если бы он замышлял против тайзы недоброе, зачем ему этот способ? У него нет вражды ни с твоей семьёй Ван, ни с твоим Ли-эрланом. Значит, это не было его решением. Если бы его подкупили другие, существовало бы бесчисленное множество способов убить тайзы, и он точно не выбрал бы этот.
— Остаётся лишь одно — он действовал по приказу тайзы. В день великой придворной ассамблеи, когда послы двух стран едва не скрестили мечи, ты намекнул Нам, что это дело рук тайзы, и Мы тогда тебе отчасти поверили. Но сегодня ты хочешь сказать, что тайзы считает тебя костью в горле настолько, что готов рискнуть собственной жизнью и лишиться обоих глаз? Ван Чжэн, не слишком ли ты высокого мнения о себе?
Именно этого Ван Чжэн и не мог понять. Намерение тайзы избавиться от него было очевидным: от столкновения лошадей до конфликта послов на ассамблее и ловушки в Праздник фонарей, которую он подстроил, чтобы заставить тайзы показать своё истинное лицо — возможно, тайзы уже обо всём догадался.
Однако, даже если тайзы и хотел устранить его, не было нужды платить такую цену. Теперь все знали, что тайзы, скорее всего, ослепнет, и четвёртый принц Дин-ван Сяо Чантай, находящийся в императорской гробнице, а также второй принц Чжао-ван Сяо Чанминь уже начали проявлять признаки беспокойства.
— Бися, ваш слуга не смеет превозносить себя, однако моя преданность Бися неизменно мозолит глаза некоторым людям, — подбирая слова, произнёс Ван Чжэн. — Бися, посмотрите сами: и ваш слуга, и принц Му Нуха подозревали, что тайзы-дянься скрывает свои таланты, и в итоге ни ваш слуга, ни принц Му Нуха не кончили добром…
— Ты считаешь, что смерть Янлин — дело рук тайзы, желавшего подставить Му Нуха? — холодно усмехнулся император Юнин. — Это случилось одновременно с делом твоей семьи Ван. Так скажи Нам: если тайзы уже настолько всемогущ, зачем ему тайно избавляться от тебя?
На мгновение Ван Чжэн лишился дара речи. Хотя он и желал свалить всё на тайзы, смерть принцессы Янлин действительно вряд ли была его делом. Он смог лишь выдавить:
— Бися, с тех пор как тайзы вернулся в столицу, Сюаньпин-хоуфу, дворец Кан-вана, Сунь-ван, министр финансов Дун Бицюань…
Все они были людьми Бися. Раньше они обладали несравненным влиянием, но все погибли менее чем за год с момента возвращения Сяо Хуаяна. Разве это не заслуживает глубоких раздумий?
- Один вздох и три поворота (一叹三转, yī tàn sān zhuǎn) — образное описание вздохов или речи, преисполненных множества эмоциональных переливов и притворных жалоб. ↩︎
- Отступить, чтобы продвинуться вперёд (以退为进, yǐ tuì wéi jìn) — китайская стратегия, заключающаяся в создании видимости уступки для получения преимущества в будущем. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
