Мяо Цзин улыбалась лучезарно и безмятежно, с той естественной непринуждённостью, что обезоруживает без усилий. Она стояла перед ним, неторопливо потянула резинку, и тёмная волна распущенных волос хлынула по плечам, скользнула в такт движению. Она подняла лукавый, чуть прищуренный взгляд. Водолазка с высоким горлом, послушная медленному жесту поднятых рук, сползла с соблазнительного тела; длинная юбка из гладкой ткани тяжело упала на пол. Мяо Цзин шагнула из туфель, ступила босыми ногами прямо на ворох одежды. Чёрное шёлковое бельё с дорогим атласным блеском облегало её тонкую, белоснежную фигуру, с той нежной фарфоровой теплотой, что зовётся «тихим нефритом в мягком аромате».
Тело, скрытое под просторными одеждами, оказалось неожиданно прекрасным.
Чэн И сидел на диване, не шелохнувшись. Кровь текла по жилам медленно и холодно. Он смотрел на неё с показным равнодушием тёмными, непроницаемыми глазами, и всё же взгляд намертво прирос к ней, не в силах оторваться.
Этот взгляд был почти осязаем, как прозрачные нити паутины, скользящие по её волосам, бровям, глазам, губам, шее, телу, он ощупывал воспоминания о прежней теплоте и силе, о той сладости в пылких и тайных, безумных исследованиях. Чёрные, как глубокий колодец, глаза хранили в себе нечто сокрытое, словно лёд под толщей снега, в котором невидимо мерцает синеватое холодное пламя, беззвучно трепещущее под промёрзшим панцирем.
Она приблизилась. Его бедро ощутило её тяжесть. Тонкие пальцы оперлись о крепкое колено, ладонь скользнула по широкой груди и наконец замерла на суровой щеке.
Перед ним сияла белизна, что затмевает иней и снег. Чэн И сглотнул, смежил веки с видом полного безразличия, однако руки сами собой обвили её тонкую талию, пальцы медленно двигались по гладкой тёплой коже.
Долгое молчание. Потом, хриплый голос:
— Летом от тебя веет холодком, а когда становится прохладнее — ты тёплая. Держать тебя в руках особенно приятно.
Длинные пальцы без малейшей нежности блуждали по изящному телу.
— Грудь невелика — в одну ладонь умещается в самый раз. Чтобы выдавить ложбинку, приходится стараться.
— Каждый день укутана с ног до головы, а кожа на самом деле нежнейшая. Поцелуй — и след уже остался.
Большая рука задержалась на прямых длинных ногах. Прикосновение к коже, шелковистой, как атлас, было мучительно притягательным.
— Вот здесь — след остаётся алым пятном, и только к утру сходит.
Длинные пальцы наконец опустились на крохотный лоскут ткани и принялись едва ощутимо, почти невесомо разминать его.
Мяо Цзин изо всех сил сдерживала сбившееся дыхание. Тело натянулось струной. Рука, лежавшая на его плече, мелко дрожала. Взгляд подёрнулся влажным блеском. Она закусила губу, позволяя ему делать что угодно.
Ревность ли это была, или зелёная желчь зависти — не разобрать, но голос его звучал с нарочитой сдержанностью и холодной невозмутимостью.
— Они лучше меня?
Она спросила дрогнувшим голосом:
— В каком смысле?
Он ответил мягко, почти ласково:
— Как ты думаешь?
— Конечно… — Она прикрыла глаза, с трудом сглотнула.
Тёмные бездонные зрачки вдруг распахнулись вспышкой острого блеска. Он долго смотрел на неё в упор, изучал, и уголок рта медленно пополз вверх, складываясь в холодную, распутную полуулыбку:
— Почему же так сухо…
Мяо Цзин на мгновение опешила.
— Я помню, тебя стоило едва коснуться, и ты мгновенно текла. В гостинице ничего не было? После душа от тебя пахнет прохладой, паром и гелем для душа. — Широкая ладонь бесцеремонно мяла её безупречную кожу. — Семь часов. За семь часов можно многое успеть. Почему ни поцелуев, ни следов — ничего?
Пальцы проскользнули под ткань, согнутые суставы заскользили вперёд-назад по нежному месту. Мяо Цзин глухо вскрикнула, поясница обмякла, она прикусила губу, заглушая звук, сдвинула брови и уткнулась ему в плечо.
Вена на его виске вздулась. Всё тело стало натянутым как сталь, дышало льдом и скрытой яростью. Мышцы рук напряглись до предела, пальцы двигались с жёсткой нарочитостью:
— После — ты здесь совсем мягкая и мокрая, стоит тронуть — и течёт.
От внезапной грубости Мяо Цзин выгнулась, всё тело задрожало в такт его движениям, уголки глаз покраснели.
— Чэн И, — позвала она его по имени слабым, беспомощным голосом.
Вторжение пальцев причиняло мучительное неудобство. Она нахмурилась, перевела дух.
— Не ради меня вернулась. — Чэн И стиснул зубы, желваки заходили. — Какого чёрта мне нужно твоё возвращение? Я тебе что, обязан? Вернулась и давай меня соблазнять, баламутить — ты за кого меня принимаешь? Я, мать твою, не сопляк, ты со мной играть вздумала? Жить надоело?
Снаружи, как камень, жгучий и раскалённый; внутри — ледяная пустота. Грубые подушечки пальцев вели себя безжалостно. Мяо Цзин раз за разом звала его по имени, не в силах терпеть. Дискомфорт был нестерпимым — никакой предварительной ласки. Она через силу выдавливала «больно», личико сморщилось, поясница окончательно одеревенела; она пыталась выскользнуть, вырваться из его захвата, вся пунцовая, упала на его руку и часто задышала.
Было ли сейчас время для ветра и цветов, луны и стихов? Женщина в его объятиях, как ядовитый цветок с шипами. С её возвращения его прежняя свободная жизнь перевернулась вверх дном. Тогда было сплошным мучением. Была бы она покорной, можно было бы жить как прежде, но нет — непременно нужно всё осложнить, трепать его нервы то здесь, то там. Как тот вишнёвый рот умудряется произносить слова, что бьют прямо в трубку лёгкого1, а сердце его снова и снова бросают в кипящее масло. Прежде она вечно подсовывала ему неприятности, вечно путалась под ногами. Когда он вообще был ей хоть что-то должен?
Широкая ладонь опустилась без жалости, он хлопнул её по ягодицам, взгляд был жёсткий и злой:
— Я тебе, мать твою, как старший брат, а ты так со мной? Я больше десяти лет варился в этих делах — и попасться из-за тебя?
- Бьют в трубку лёгкого 戳肺管子 (chuō fèi guǎn zi) — разговорное выражение: задевать за живое, бить в самое больное место, ранить словами.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
