Он явно был там, но мог лишь существовать так, чтобы никто о нём не знал.
Словно… жалкий призрак.
Позже вернувшиеся Фэнчжу и Фэйсян, услышав об аресте Цзымэй, крепко закусили губы.
— …Что же… что же будет с Цзымэй?
На вопрос Фэнчжу Юй Шунь ничего не ответил.
…С того времени и вплоть до дня кэцзюй Юй Шунь и остальные жили спокойно.
Кэцзюй длился семь дней подряд, и всех распределили по разным экзаменационным залам.
За это время в общежитиях то и дело поднимался переполох из-за слухов о призраках.
Ли Шэнь вечно таскал Юй Шунь и Фэнчжу смотреть на них, но в итоге они всякий раз обнаруживали Цзянь Вэньчжун, стоящего в уборной.
Тогда Ли Шэнь вместе с прибежавшим следом Фэйсян ворчали: «Ну и что это такое?», и с разочарованным видом уходили.
А Цзянь Вэньчжун, к которому то и дело бесцеремонно врывались и так же бесцеремонно уходили, разочарованные увиденным, чувствовал себя глубоко уязвлённым; в его душе осталась рана, которая долго не заживала.
Когда письменная часть кэцзюй закончилась, Юй Шунь стал первым простолюдином, занявшим первое место в списке лучших.
Теперь оставалось лишь последнее испытание, которое проводил лично Ван-шан, — дворцовый экзамен.
Однако в день дворцового экзамена среди множества соискателей Юй Шунь так и не появился.
Издалека донёсся звук: «тук-тук-тук».
Цзымэй, безмятежно сидя в тюремной камере, прислушивался к этому стуку.
Ему казалось, что это стучит трость Юй Шунь, но это было невозможно.
Трость, которую смастерил Фэйсян, на самом деле не подходила Юй Шунь по росту, и это было слышно по звуку ударов о землю, но, поскольку Юй Шунь ничего не говорил, Цзымэй тоже помалкивал.
(«…Он и вправду очень добр».) Цзымэй посмотрел на ветку нандины, которую бережно сжимал в руках; ягод на ней когда-то было много, а теперь остались считанные единицы.
Желая сохранить те немногие ягоды, что ещё остались, Цзымэй принялся жевать листья на ветке. И сегодня вкус он тоже не чувствовал.
«Цзымэй, когда все красные ягоды исчезнут, случится нечто хорошее».
В этот миг стук внезапно смолк совсем рядом.
— …Как я и говорил, хорошее уже случилось, верно, Цзымэй?
Выждав три мгновения, Цзымэй невольно вскочил. По ту сторону решётки стоял Юй Шунь.
— А?! Юй Шунь?! Да подожди ты! Невероятно!! Почему ты разгуливаешь в таком месте? Сейчас же должен идти дворцовый экзамен!
— Да, я его прогулял.
— Прогулял?!
— Не бери в голову, я и не собирался становиться чиновником.
Кто вообще пойдёт на аудиенцию к этому Ван-шану? Хм!
С резким щелчком Юй Шунь отпер замок на тюремной двери.
— …Откуда у тебя ключ?
— Потому что нет ничего такого, чего бы я не мог.
Цзымэй на миг опешил, а затем не сдержал смеха. Когда это говорил Юй Шунь, слова казались чистой правдой.
Юй Шунь подошёл к Цзымэй и заглянул ему в самую глубину глаз.
— …Да, «всё в порядке». Ты очень старался. Тебе ведь было тяжело одному? А ведь я говорил, что ты можешь прийти ко мне в любое время.
— А ты совсем не такой, каким кажешься, Юй Шунь. Творишь невесть что.
Забрал лекарство Цзымэй и не вернул, дав взамен другие снадобья и ветку нандины. А потом заявил: если захочешь излечиться от зависимости, если захочешь кого-то убить или если тебе снова понадобится то лекарство — приходи в любое время, я помогу.
Настоящее безумство, сплошная провокация вместо лечения, да ещё и вызов в лоб.
«До тех пор, пока красные ягоды… пока тебе не перестанут быть нужны те красные пилюли, я буду с тобой до самого конца».
С тех пор как Цзымэй перестал принимать снадобье, в ту ночь он наконец дошёл до предела, за которым уже не мог оставаться в здравом уме, и потому исчез.
— Если бы все решили, что я странный, я бы предпочёл умереть. Поэтому в ту ночь я и не пришёл.
— Ты нас недооцениваешь. А ведь Фэнчжу говорил: «Если ты задумаешь дурное, я тебя остановлю, а если тебе будет больно — помогу». «Это и значит быть друзьями», — вот как он сказал.
Цзымэй опустил голову. Пожёвывая лист нандины, он тихо пробормотал извинения. И в этот миг ему показалось, что во рту разлилась горечь.
— …Оберег подействовал.
Когда он не мог уснуть, когда кружилась и раскалывалась голова, когда желание принять снадобье доводило до безумия — он ел ягоды нандины, чтобы на время обмануть себя, ведь они были так похожи на те пилюли.
— Но в итоге я всё равно проиграл. Прости, Юй Шунь, я поступил с тобой ужасно.
Было горько, невыносимо горько.
— Нет, это была окончательная развязка. Ты очень старался. С тех пор тебе ведь больше не хотелось принимать снадобье?
— …Да.
— Разве я не говорил, что «уже скоро»?
Зима почти закончилась.
Цзымэй горько усмехнулся; ему казалось, что Юй Шунь — сущий небожитель.
— …Юй Шунь, как ты узнал, что я прячусь в «том лесу»? Ты пришёл туда один, совершенно невозмутимый, и нарочно выронил снадобье на землю, верно?
Тот порошок, который Юй Шунь поначалу давал Цзымэй, он время от времени снова рассыпал повсюду в лесу.
И благодаря этому остальные трое всякий раз приходили в ярость.
— В этом не было бы смысла, если бы ты не принимал его постоянно.
— …Я не об этом спрашиваю…
— В ту ночь ты ведь тоже был там?
В ту ночь, когда он встречался с Хуан И, Юй Шунь заметил Цзымэй.
Цзымэй слегка отвёл взгляд.
— …То тело, что висело на дереве… это не я сделал.
— Я знаю. Вэньчжун-дажэнь сказал, что это было самоубийство. На самом деле ты уже давно не возвращался в шестое общежитие, а жил в том лесу, ведь так?
Цзымэй застыл в оцепенении.
— …Как ты догадался?
— Потому что тебе, Цзымэй, раз за разом становилось всё лучше. Еда, которую ты готовил, становилась всё вкуснее, и ты даже научился шить милые набедренные повязки. Ты, должно быть, думал: пусть я и не могу долго быть среди людей, но всё же хочу оставаться там, откуда виден свет и друзья. Если поразмыслить, то подходящим местом был лишь тот лес. Ты ведь самовольно вырыл там что-то вроде землянки и жил в ней, верно?
— …Угадал.
Он когда-то был солдатом, поэтому в подобных вещах знал толк.
— Цзымэй, почему ты меня не убил? Ведь у тебя было столько возможностей.
Не говоря уже о времени, когда мы жили вместе в шестом общежитии, — даже после переезда в тринадцатое ты этого не сделал. Но Цзымэй так и не поднял на него руку.
— Более того, ты ведь каждый раз защищал меня от наёмников, прикидывавшихся патрульными, от других соискателей, от убийц… разве нет?
— …Это потому, что твоё убийство должно было стать моей работой.
— Но ты никого не убил.
— …Я и так убил многих.
— На войне.
— Да, на войне. В те времена это была единственная работа, которой сирота мог прокормиться. Даже свою первую любовь я убил этими самыми руками.
— …Девушку?
— Да, я влюбился в неё с первого взгляда. Она была такой милой, но при этом умелой и очень доброй. Когда я впервые увидел тебя, Юй Шунь, с распущенными волосами, то подумал, что вы очень похожи.
Цзымэй подпёр щёку рукой и посмотрел на Юй Шунь. Она была дочерью вражеского полководца. В тот раз он получил приказ пробраться к ней под видом служанки и, выждав момент, забрать голову генерала Аомина.
Цзымэй безупречно служил девушке и завоевал её доверие, но затем его приметил генерал и приказал ему разделить с ним ложе.
Узнав об этом, девушка, изменившись в лице, примчалась туда, чтобы спасти Цзымэй, однако всё, что она там увидела, — это отрубленную голову своего отца и убийцу Цзымэй.
Раз его увидели, оставался лишь один путь — убить свидетеля.
И тогда Цзымэй задушил ту нежную девушку, что примчалась ради его спасения, — свою первую любовь.
— Я убил её, потому что таков был приказ. Для солдата не существует неприемлемых приказов, и он не вправе ослушаться. Ведь абсолютное подчинение — в самой природе солдата.
Цзымэй совершил немало «подвигов» на войне, но… он так и не смог забыть ту девушку.
Возможно, именно тот момент заставил его осознать, что с ним, быть может, что-то не так.
— Я родился в разгар войны. Стоило мне начать что-то осознавать, как я оказался в окружении смерти с утра до ночи: либо ты убиваешь, либо убивают тебя. Едва раздавался гонг, как нужно было вскакивать и готовиться к бою. Такова была моя «повседневная жизнь». Конечно, изредка случались перемирия, но это лишь означало, что война снова нагрянет в любой момент. Так было с самого детства, всегда.
Но однажды мне вдруг сказали, что больше не нужно вести «такую жизнь», и предложили пожить «счастливо» и «спокойно».
Тебе дают немного денег, а затем прощаются с тобой.
Однако нам, знающим только «ту жизнь», как же нам быть?
Умоляю, прежде чем выгонять нас, научите нас сперва, как вести эту так называемую «счастливую и спокойную жизнь»!
Юй Шунь безмолвно внимал.
Цзымэй же говорил сбивчиво, словно пытаясь привести мысли в порядок, — нескладно и медленно.
— …Полученные деньги мигом закончились, а кроме как воевать, мы больше ничего не умели. Мои товарищи почти сразу опустились на дно, превратившись в сброд, вызывающий лишь отвращение: бродяги, воры и им подобные. Совсем как Ли Шэнь, они от отчаяния ввязывались в неприятности, становились преступниками, совершали дела всё хуже и хуже и так катились по наклонной.
— А ты?
— …У меня был друг. Я был простым солдатом, а он — писарем. Он был очень умён: служа в армии, он учился грамоте и брал у людей книги. Когда война закончилась, я совершенно не знал, что делать, но у него была цель. Он учился не покладая рук и в итоге занял второе место на экзаменах провинции Цзычжоу. Его звали Лю Цымэй.
Услышав это, даже Юй Шунь невольно округлил глаза.
— Лю Цымэй…
— Да. Хоть мы оба были сиротами без крова, он был совсем иным, по-настоящему выдающимся человеком. Но вскоре после того, как он сдал экзамены в Цзычжоу, он… покончил с собой.
— …
— …Знаете, я совсем не удивился и не подумал, что его кто-то убил. Ведь больше половины моих товарищей лишили себя жизни. Я лишь подумал: «А… даже Цзымэй тоже…» — и только.
Цзымэй посмотрел на свои слегка дрожащие руки.
— Какое-то время после войны я ещё казался себе нормальным… Но постепенно где-то внутри начались странности.
С моими товарищами было так же — всё внутри дребезжало и разваливалось, словно в неисправной повозке.
Но лекари говорили, что с нами всё в порядке. Почему же так? Я совершенно не понимаю.
В то время Цзымэй утешал меня, говоря, что всё наладится, но теперь я думаю, что он чувствовал то же самое, что и я. А я только и делал, что без умолку твердил о себе.
Лицо Цзымэй исказилось в улыбке, больше похожей на плач.
— Он наверняка… из последних сил заставлял себя стараться, но в конце концов… понял, что больше не может…
Пусть и неизвестно, что послужило той последней соломинкой, но нить, которую он отчаянно пытался удержать, всё же оборвалась.
Поэтому Цзымэй тоже почувствовал, что не в силах больше держаться.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
