— Чжу Цуй, мне снова нужно тебя попросить. Если ты поможешь мне открыть «проходы» к святилищам и храмам, где могут храниться знания о способах борьбы с напастью, я бы хотела, чтобы ты вместе с генералом Ланем отправилась в другое место. Здесь мы с Сяо Лиином справимся сами.
Хун Сюули и Сяо Лиин, проводив взглядом Чжу Цуй и остальных, покидающих комнату с «проходами», встали перед магическим кругом, где начал разгораться свет, сплетающийся в геометрические узоры.
Это была работа Сяньдун Линцзюня и цзяньча юши.
Сяо Лиин слегка коснулся магического круга, соединённого с одним из «проходов», и негромко произнёс:
— Я Сяньдун Линцзюнь, Пяо Лиин. Я хотел бы обратиться к старейшинам великих святилищ и храмов по вопросу о нашествии саранчи.
Среди всех святилищ и храмов, находящихся в ведении семьи Пяо, только в этих уделяли столь пристальное внимание борьбе с вредителями.
Также здесь часто проводили свои изыскания учёные. Хун Сюули сверила список исследователей разных эпох с тем, что был у неё в руках… и обнаружила, что всё указывает именно на эти великие святилища и храмы.
— Подождите, пожалуйста, — донёсся голос из «прохода». Это был мягкий, немного хриплый голос пожилого мужчины.
— Ох, надо же, неужели наконец открыли «проход»? Что же всё-таки стряслось в главной семье?.. Хотя до нас доходили слухи, но сначала я отвечу на ваш вопрос: по какому вы делу?
— Речь о способах борьбы с саранчой… Если намеренно довести саранчу до состояния вымирания, это спровоцирует появление огромного роя. Я хотел бы узнать, к чему это может привести? Например, возможна ли эпидемия, подобная той, что случилась на острове Лумао?
На том конце воцарилось молчание, полное глубокого потрясения. Казалось, там не ожидали, что собеседник уже всё знает. Ответ был предельно кратким:
— Да.
Однако затем последовало:
— Но сейчас мы не можем ничего предпринять. Пока не поступит приказ госпожи Лю Хуа.
Ван Цзи наконец закончил просматривать все доклады и отложил кисть. Он выглянул в окно — была уже глубокая ночь. Оуян Юй уже покинул столицу и во главе элиты армии Юлинь отправился в провинцию Би. Вся работа была завершена, и завтра утром Ван Цзи тоже должен был выехать в провинцию Хун.
(«…Что же теперь делать?..»)
Ван Цзи посмотрел в сторону Сяньдуншэн. Когда-то Юй Юйе просил его поиграть на гуцине, если выдастся свободная минутка. Хотя он несколько раз находил возможность поиграть в своём поместье, здесь в последнее время всё казалось неуместным. И дело было не в обилии дел, а в каком-то смутном беспокойстве, поселившемся в глубине души. Хотя Юй Юйе не был из тех, кто легко впадает в одержимость, всё же… Ван Цзи никогда не видел его таким.
Воздух казался странным. Нельзя было сказать точно, в чём именно, но предчувствие было дурным. В такие моменты, даже если никто не просил, нестерпимо хотелось поиграть на цине. Ван Цзи вышел в тихий ночной сад и начал приготовления. Ему требовались всего три вещи: столик для гуциня, стул и сам инструмент. Гуцинь отличался от гучжэна — он был среднего размера и удобен для переноски.
Хотя подсвечников не было, фонари в саду горели ярко, а небо сияло в свете луны и звёзд. Ван Цзи не нужно было смотреть на струны. Всё было готово. Он осторожно настроил инструмент. Сначала он принялся репетировать короткие пьесы, но в конце второй внезапно остановился.
— Нехорошо гулять в одиночестве в такой поздний час, Его Величество.
Что же делать? Он был в полном замешательстве.
Когда он тихо вышел на террасу, он хотел поприветствовать его, но слова застряли в горле. Он думал вернуться через мгновение, но растерялся ещё больше. Он не ожидал, что Ван Цзи окажется в саду.
Он наблюдал, как тот методично что-то готовит, а потом увидел, как он выносит гуцинь. Лю Хуэй не ожидал, что Ван Цзи играет на цине — причём на очень редком и ценном инструменте. Пока он медлил, звуки музыки вновь потекли в ночном воздухе.
Тихий и лишённый вычурности, какой чистый и ясный звук.
Почему Лю Хуэю этот звук казался таким родным? Словно он слышал его когда-то очень давно. Возможно, поддавшись этому чувству на середине второй пьесы, Лю Хуэй пошёл на звук.
Хотя его не признавали и только что отчитали, отчего Лю Хуэй понурился, он всё же решительно подошёл ближе.
— Эм… можно мне немного послушать?
Ван Цзи вскинул бровь — возможно, он был удивлён его появлению.
Спустя мгновение Ван Цзи произнёс:
— Пожалуйста.
— Как вам угодно. Но мой стул необходим для игры, поэтому я не могу его уступить.
— Вы больше не сердитесь? Тогда… если у вас есть время, мы можем поговорить?
— Если есть важное дело, любой может прийти ко мне в любое время и рассказать. Даже Его Величество. Если есть дело — оставайтесь; если нет — вам следует поскорее вернуться во дворец.
Лю Хуэй помолчал мгновение, кивнул и подошёл к Ван Цзи. Поскольку стула не было, он, шурша одеждами, уселся прямо на землю рядом. На этот раз Ван Цзи не рассердился на такое неподобающее поведение.
Он снова заиграл на гуцине. Невероятные звуки заполнили всё вокруг, и Лю Хуэй закрыл глаза, словно опьянённый музыкой. Его охватило странное чувство. Какая ностальгия. В сердце волнами поднялись воспоминания.
Этот звук он слышал очень, очень давно. Кто же играл его Лю Хуэю?
(«…Это невозможно».)
Рядом с Лю Хуэем всегда был только старший брат Циньюань. Больше никого.
Это было естественно. И всё же этот звук принёс в сердце Лю Хуэя покой и утешение. В полузабытьи пьеса закончилась. Хотя он всё ещё наслаждался долгим эхом, вскоре стихло и оно.
Открыв глаза, он увидел, что Ван Цзи сосредоточенно настраивает струны.
— Вы настраиваете струны после каждой пьесы?
— Да. Потому что сколько бы ни играл, после каждой мелодии строй сбивается.
Любопытство Лю Хуэя вспыхнуло с новой силой, и он, согнувшись, принялся рассматривать столик с инструментом со всех сторон.
— Такой гуцинь используют только для исполнения древней музыки. Возможно, многих исполнителей уже нет в живых, и я впервые вижу его так близко. Он действительно сильно отличается от гучжэна. Струны есть, а кобылок нет, и струн семь, верно?
Ван Цзи почему-то молчал. Лю Хуэй внезапно прикрыл рот рукой.
— Ой… это не подобает королю?!
— Нет. Просто ты сказал в точности то же самое, что и в прошлом.
Неожиданный ответ. Лю Хуэй был крайне удивлён. В прошлом?
— А? Вы хотите сказать, что я уже слышал звуки этого гуциня раньше?
Руки Ван Цзи, настраивавшие струны, внезапно замерли. Однако он не ответил на вопрос.
— Хочешь попробовать поиграть?
— Можно?
— Я научу тебя. Начнём с настройки струн.
Лю Хуэй вдруг оробел.
— С настройки струн?!
(Значит, дело не в том, что мне нельзя играть как вздумается, а в том, что мы начнём с настройки струн?!)
Однако взгляд Ван Цзи пронзил его, словно ястреб, выслеживающий убегающую добычу, и Лю Хуэй тут же сдался.
— …Прошу… прошу вас, научите меня.
Ван Цзи силой усадил его на стул.
— Мы действительно начнём с настройки струн… впрочем, нет. Пожалуй, правильнее будет начать не с настройки, а с того, как изготавливается гуцинь.
— …А? С изготовления?
— Да. Если будет время, я бы хотел начать с того, как искать лучшую древесину павловнии. Гуцинь — это вещь, которую нужно вырезать и создавать самому. Этот инструмент я тоже сделал сам. И это настоящий, живой гуцинь, на котором можно играть. Если заглянуть в прошлое, то музыканты обычно мастерили инструменты под свои предпочтения. А игру на чужих инструментах считали чем-то недостойным.
Какая уж тут настройка струн — он начал с самой истории инструмента. Что вообще происходит?
Трудно было представить, как Ван Цзи сам бродит по горам и лесам в поисках подходящей павловнии, а потом вырезает из неё этот изящный и лёгкий инструмент. И всё же это было правдой: лежащий перед ним гуцинь был сработан искусно и выглядел прекрасным, обжитым инструментом.
— Сначала нужно правильно настроить флажолет на пятой струне у седьмого хуэй, затем переходим к седьмой струне…
Лю Хуэй внимательно слушал, как Ван Цзи по порядку, с первой по седьмую струну, объяснял правила настройки.
— Это способ настройки для исполнения классических произведений. Раз уж мы заговорили об игре, обрати внимание на эти тринадцать отметок. Они называются «хуэй». Они расположены по порядку, от первой до тринадцатой. Это точки, по которым левая рука находит нужные ноты, прижимая струны. Когда левая рука слегка касается струны над нужным хуэй, а правая одновременно извлекает звук — так и рождается мелодия гуциня.
Инструмент напоминал чжэн, но у него не было подставок под струны; вместо них на поверхности были нанесены тринадцать отметок, похожих на точки.
— Сидеть нужно напротив промежутка между четвёртым и пятым хуэй. Взгляд должен быть прикован к левой руке, а правая пусть играет, полагаясь на интуицию.
— На интуицию?!
— Если не следить за правой рукой глазами, ты быстрее запомнишь её движения на ощупь. Поэтому не смотри на неё, следи только за левой рукой, прижимающей струны. Ноты мы не используем, так что мелодию тоже придётся запоминать на слух, доверяя чутью.
Снова интуиция. Давным-давно Сун Тайфу говорил нечто похожее: «Следи глазами за движениями противника, а тело пусть запоминает их само, полагаясь на интуицию». В каком-то смысле характер Ван Цзи тоже казался неуловимым.
Лю Хуэй был сообразителен и обладал хорошим слухом, так что, как только его пальцы привыкли к непривычным движениям, он быстро уловил суть. Когда он, пусть и немного скованно, закончил простую мелодию, Ван Цзи одобрительно зааплодировал.
Несмотря на то что играл он ещё неумело, эти аплодисменты принесли Лю Хуэю искреннюю радость.
— …Господин Ван Цзи.
Лю Хуэй сжал кулаки. В его душе внезапно всколыхнулись чувства, которых он никогда не испытывал прежде.
Прежде чем он успел осознать это, слова сами сорвались с его губ.
— …Я ведь никчёмный правитель, Ван Цзи? Неужели, как бы я ни старался, ничего не выйдет?
В слабом свете луны и фонарей Ван Цзи пристально посмотрел на Лю Хуэя. Его взгляд был на редкость спокойным. В нём не было ни капли презрения, но и ни тени лести.
Лю Хуэй мгновенно понял: его вопрос не оставил в душе Ван Цзи ни малейшего следа.
После долгого молчания Ван Цзи закрыл глаза.
— …У тебя есть то, что ты ненавидишь, Ваше Величество?
— …Что-то, что я ненавижу?..
— Скажу иначе. Полагаю, ты занял этот трон ради того, что тебе дорого.
Ван Цзи обошёл стол и встал напротив Лю Хуэя, снова принимаясь за настройку гуциня.
— …И ещё: мои слова не были попыткой вас оскорбить. Неважно, ради кого или ради чего человек восходит на престол — в этом нет ничего дурного. Это… в любом случае лучше, чем занимать трон ради самого себя.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
