Это случилось в предрассветный час, когда небо ещё не успело посветлеть.
Король в одиночестве сидел на корточках у гроба Юй Шуня, бессмысленно проливая слёзы. Кто бы ни пытался увести его, он упрямо отказывался уходить, и в конце концов его приближённые, не сумев переспорить его, были вынуждены ждать в другой комнате. Король до сих пор смутно помнил всё это.
Неизвестно, сколько времени так прошло, как вдруг раздался стук — звук чьих-то шагов нарушил мёртвую тишину.
Король, всё это время сидевший с поникшей головой, внезапно поднял взгляд и увидел стоящего перед ним Ван Цзи. Они действительно не виделись очень давно.
Ван Цзи не стал отчитывать его за неподобающий вид и не пытался поднять его от гроба.
Глядя на жалкого, всхлипывающего и утирающего нос короля, он не стал утешать его, как это делали приближённые.
Ван Цзи лишь медленно пошёл вокруг гроба Юй Шуня. Топ, топ — эти тихие шаги, шелестящий звон серёг и шорох изысканных одежд сплетались в подобие похоронной музыки. Эти звуки, словно удары пульса, один за другим били короля в самое сердце. И слёзы короля потекли вновь.
Продолжая идти, Ван Цзи заговорил сам с собой:
— С давних пор… Юй Шунь больше всего любил этот мрак перед самым рассветом. — То время, когда ни солнце, ни луна ещё не взошли.
Тот голос из прошлого был очень похож на голос Ван Цзи. Спокойный голос в полумраке. Король, словно утопающий, отчаянно пытался ухватиться за этот звук. Казалось, этот голос способен вновь собрать воедино его расколотое «я».
Ван Цзи кружил вокруг гроба, и звук его шагов приближался к королю. Топ, топ. Словно музыка.
Носки сапог Ван Цзи вошли в поле зрения короля и остановились на некотором расстоянии.
— Но уже рассвело, — сказал он. — Вставай. — Даже если остался совсем один.
Всхлипывая и шмыгая носом, король, сам того не замечая, нетвёрдо поднялся на ноги, хотя так и не осмелился поднять чела. Сначала его взору предстал край одежд Ван Цзи, затем пояс, и спустя мгновение он наконец увидел его лицо. Это были такие же, как у Юй Шуня, тусклые глаза — и сердце короля пропустило удар.
В тайнике памяти медленно приоткрылась щель, и оттуда выпало воспоминание. Тонкий голосок, раздавшийся где-то, и звук падающей листвы вдали.
«Давным-давно, где же я видел такой же взгляд…» — король всматривался в эти пепельные глаза. Его словно затягивало в эти зрачки.
— Это… неподобающе. Я… я думал, вы станете ругать меня за это…
— Разве есть что-то неправильное в том, чтобы оплакивать человека?
Ван Цзи выглядел так, будто точно знал, что именно потерял король на самом деле.
Никто по-настоящему не понимал тяжесть утраты короля. Даже сам король. Его испещрённое ранами сердце и та пустота, которой ему не хватало. Тёмная сторона, которую он скрывал, притворяясь, что её нет. Осознав её наличие, он чувствовал покой, ведь рядом был Юй Шунь, способный её восполнить. Так он считал. Но Юй Шуню этого было мало — отдав королю всё, он в итоге отдал и саму жизнь.
Ван Цзи, казалось, знал всё, а потому и молчал. В этом он был очень похож на Юй Шуня.
«Похож на Юй Шуня…» — на лице короля всё ещё застыла мука. Сильные чувства рвались наружу. Ему хотелось сказать Ван Цзи так много — то, о чём он до сих пор ни с кем не говорил. Между ними зияла огромная пропасть, и её недосягаемость заставляла замереть на месте, но король хотел перелететь через неё. Он хотел, чтобы Ван Цзи не уходил. Но слова не складывались в предложения.
Почувствовав, что Ван Цзи собирается развернуться и уйти, король сделал несколько глубоких вдохов, и фраза внезапно сорвалась с его губ:
— Это я… убил… убил Юй Шуня!
Ван Цзи остановился, но не обернулся. Он лишь слегка приподнял голову и, будто вздыхая, пробормотал:
— Хм… Видно, таков твой способ любить человека, отдавая всего себя. Я знаю. Такое случается… — Казалось, он говорил, что иного не дано.
«Если не скажешь этого, то рассудок помутится — видно, таков твой способ любить изо всех сил».
— Даже если придётся волочить ноги, нужно идти вперёд, даже если на плечах груз, под которым невозможно разогнуться… Если хочешь достичь того места, где сейчас Юй Шунь…
Король внезапно вскинул голову и увидел, что Ван Цзи уходит. Ноги его невольно задрожали, он бросился следом и схватил Ван Цзи за рукав. На мгновение показалось, что время остановилось, но…
— Ван Цзи-дажэнь. Время пришло…
Ван Цзи кивнул прислонившемуся к дверному косяку Лин Яншу, холодно вытянул свой рукав и ушёл не оборачиваясь, оставив короля в полном одиночестве.
С тех пор Ван Цзи постоянно избегал встреч с королём, и так пролетело восемь лет. Возможно, именно с того момента между королём и его приближёнными начались разлады и отчуждение. Несколько дней подряд стояли необычайные холода, чувствовалось, что дыхание зимы всё ближе.
— Ван Цзи-дажэнь, вот сегодняшнее лекарство. Раз уж вы простудились, не стоит вставать спозаранку, чтобы приглядывать за лошадьми, — сказал Янь Шу, поднося чашу.
— Ты что, ворчливая золовка? — Ван Цзи посмотрел с террасы и вдруг заметил в углу сада грушевое дерево, с которого опала вся листва; казалось, оно дрожало на ледяном ветру. Глядя на него, Ван Цзи вспомнил о Юй Шуне.
Цветы сливы ли — это белые маленькие цветы с родины Юй Шуня. Юй Шунь ясно говорил, что ненавидит их, но почему-то выбрал для уединения обитель, где росли сливы. Тогда Ван Цзи решил посадить сливовое дерево в своей официальной резиденции. После того как Ван Цзи пришёл в обитель к Юй Шуню искать приметы весны, Юй Шунь в качестве ответного жеста с важным видом явился в резиденцию Ван Цзи как раз в пору цветения слив. Вспомнив об этом, Ван Цзи слегка улыбнулся. Это было единственное сливовое дерево, которое он посадил специально для Юй Шуня.
Вспоминая того короля, что застыл в оцепенении у гроба Юй Шуня, Ван Цзи внезапно подумал о том, что произошло, когда умер Цзянь Хуа.
Увидев гроб Цзянь Хуа, Ван Цзи не рыдал так сильно.
Король сказал, что это он убил Юй Шуня — те же слова, что и в случае с Шестой наложницей. И Ван Цзи ответил ему тем же. Однако смысл в этих словах теперь был наполовину иным. Несомненно, в тот момент это был единственный способ, которым король мог выразить Юй Шуню всю полноту своей любви. Чтобы заполнить зияющую пустоту в собственной душе, он убедил себя, что сам убил Юй Шуня. Эти слова были верны лишь наполовину.
Юй Шунь тоже пытался что-то донести до него, но король, вероятно, так и не смог этого понять.
Когда-нибудь придёт тот, кто научит его этому, такой день обязательно настанет. Разумеется, у самого Ван Цзи не было ни малейшего желания заниматься поучениями.
«Я убил его…» — в тот момент, когда он увидел гроб, в нём жило чувство невосполнимой, бездонной утраты… Ван Цзи когда-то тоже испытывал подобное.
И всё же, тот король отличался от Ван Цзи в прошлом.
— Кстати говоря, когда-то Юй Шунь обмолвился: «А не уйти ли мне на покой?» — Наливая горячую воду, чтобы запить лекарство, Янь Шу состроил странную гримасу: — Юй Шунь говорил такое? Я об этом не знал… А, понял. Это было после смерти Шестой наложницы?
— Верно. После того как ты ушёл, надев лисью маску, и не возвращался больше года. — «Даже когда я исчез больше чем на год, Ван Цзи-дажэнь ни разу не пытался меня разыскать. Сколько бы раз я ни сбегал из дома, он ни разу не спросил о причине… Вот и сейчас, почему я вернулся со службы в столице — он тоже не спросил». Янь Шу усмехнулся и с шорохом высыпал пакет с лекарством в горячую воду. Этот бумажный свёрток с лекарством и…
— Поэтому-то я и хочу поскорее со всем покончить… Держите, ваш отвар. — Даже видя, что отвар совсем другого цвета, чем прежде, Ван Цзи выпил его, ничего не спрашивая. От этой горечи онемел язык.
— Может, уйдём на покой? Вот так… Ван Цзи-дажэнь совсем не слушает, что мы втроём говорим. С фракцией Циньюаня стоит ещё подождать. Мы так умоляли, но вы всё равно нанесли удар. — Ван Цзи с некоторым чувством вины пил лекарственный отвар. В скиту Юй Шунь сказал это именно из-за того случая.
— Пусть Циньюань делает что хочет. Не уйти ли нам с тобой на покой вместе? — так он сказал. После смерти шестой наложницы Юй Шунь разгадал намерение Ван Цзи разом вычистить фракцию Циньюаня и дал этот совет, но Ван Цзи не послушал его.
Спустя несколько месяцев, в качестве «ответного подарка», Юй Шунь пригласил его полюбоваться цветением сливы. И тогда Юй Шунь, что случалось крайне редко, обратился к Ван Цзи с просьбой:
— Прошу вас, Ван Цзи-дажэнь, подождите хотя бы до тех пор, пока я не сдам государственные экзамены.
Чтобы Юй Шунь, который почти никогда не перечил поступкам Ван Цзи, дважды пытался его остановить — такое случилось в первый и последний раз.
Тогда Ван Цзи пытался удержать не только Юй Шунь. Можно сказать, все, кроме него самого, были против. Даже Мо придумывал кучу невнятных причин, чтобы помешать ему: то день по Жёлтому календарю неудачный, то нужно отложить дела на потом.
В то время Ван Цзи, который считался первым среди молодого поколения и занимал пост Юйши Дафу, нет-нет да и вступал в столкновения с Цзянь Хуа, из-за чего его считали опасным элементом. Но даже если он время от времени и поднимал шум, при взгляде на расстановку сил в правительстве становилось ясно: фракция Ван Цзи была лишь незначительной силой.
С другой стороны, фракция Циньюаня — некоторые чиновники в глубине души на это надеялись — уже по одному тому, что они не выбрали тайцзы, а предпочли именно Циньюань-гунцзы, можно было понять, насколько это хитрые люди. На словах они притворялись умеренными, а на деле их верность была тоньше листа бумаги — сборище скользких и вероломных чиновников. Эти старые лисы сплотились вокруг Циньюань-гунцзы, втайне борясь за власть и строя козни, нисколько не заботясь о жизни народа в провинциях и творя произвол в столице. Если бы удалось приструнить их в тот момент, это принесло бы наибольший плод. Однако, судя по предостережениям окружающих, разрыв в силах между Ван Цзи и ними был слишком велик; действовать тогда было бы крайне опрометчиво и чревато опасностями.
«Не уйти ли нам на покой»… Ван Цзи не прислушался ни к одному из тех наставлений. Хотя он и сам сознавал, что проявляет излишнее упрямство.
Всё могло стать лишь хуже… Ван-шан Цзянь Хуа по-прежнему оставлял дела Хоугуна без внимания. Чувства, порождённые смертью шестой наложницы, постепенно накапливались и, казалось, вот-вот вырвутся наружу.
С Ван Цзи порой такое случалось. Прекрасно всё понимая, в какое-то мгновение он поддавался порыву бурных чувств. И чаще всего именно тогда его ждали неудачи.
Пусть даже чувства рассеивались, словно фейерверк. Даже когда он уже готов был отступиться, в сам момент действия в груди по-прежнему пылал незабываемый жар.
Та страсть, с которой можно было в любое время нестись по земле, усеянной белеющими костями… чувство, которое теперь было безвозвратно утрачено.
В итоге Ван Цзи так и не дождался того времени, когда Юй Шунь сдаст экзамены. В ту пору Ван Цзи остался совсем один — точь-в-точь как тот маленький гунцзы, чья мать-наложница умерла, а единственный заботившийся о нём сюнчжан был сослан за преступление.
Горечь лекарственного отвара заставила язык онеметь, и Ван Цзи, несмотря на выпитое снадобье, глухо кашлянул.
В тот день Циньюань-гунцзы был схвачен прямо на глазах у Лю Хуэй-гунцзы, и тем, кто арестовал его, был именно Ван Цзи.
В тот день, впервые после смерти шестой наложницы, Ван Цзи предстал перед Лю Хуэй-гунцзы, который играл в одиночестве.
Лю Хуэй-гунцзы посмотрел на Ван Цзи, но на его лице отразилось лишь узнавание незнакомца. Он немного дичился, но всё время улыбался и, поняв, что его не отталкивают, наивно и осторожно начал подходить ближе, шаг за шагом. Лицо взрослого, увиденное давным-давно, — нет ничего удивительного в том, что дитя его совсем не помнило. Впрочем, правильнее было бы сказать не «забыл», а «намеренно вычеркнул из памяти». Сам же Ван Цзи до сих пор помнил глубокие и поверхностные шрамы на руках гунцзы, которые не затянулись бесследно и по сей день.
По сравнению с их последней встречей лицо маленького гунцзы стало куда более живым, а сам он округлился и похорошел. Всё это, несомненно, было заслугой Циньюаня — этот маленький гунцзы был воплощением остатков его совести.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
