Внезапно король Лю Хуэй, находившийся в императорской библиотеке, поднял голову с таким видом, будто вот-вот подпрыгнет, чем не на шутку напугал только что вошедшего Ли И.
— Ой?! Ч-что случилось… Ты почуял запах яблок?
— Яблоки? …А, и правда, это аромат кисло-сладких яблок.
— Да. Это те самые яблоки, что любил мой дедушка. Мне дали их, когда я навещал родные края. Их ни в коем случае нельзя использовать как приманку для карпов. Я принёс их, чтобы разделить между придворными дамами и канцлером Цзинь Юйли… — Ли И почувствовал на себе пристальный взгляд короля и вздохнул. На лице того застыло выражение страстного желания. Хотя яблоки были ценными, он, скрепя сердце, достал одно и протянул половину Лю Хуэю. Они были очень кислыми, и Ли И сам очень любил их, собираясь приберечь для особого случая.
— Значит, даёшь только половинку… Так чего ты тогда озирался по сторонам?
— Почудилось, будто я услышал игру Ван Цзи на цине. Может, он втайне вернулся? Спрятался где-нибудь, как эти яблоки!
— Как он мог спрятаться! Это невозможно. Дедушка-дажэнь сейчас…
Ли И внезапно осёкся. Он разрезал яблоко и бросил одну половину королю.
— Он не может вернуться. В то время господин Юй Шунь, хоть и не имел соответствующей должности, нарушил запрет и вошёл в Сянцзиндянь, что стало виной дедушки-дажэня. И когда он принимал меня как приёмного сына, он прекрасно знал о Десяти заповедях Чжэн-цзюня, но всё равно согласился. Дедушка-дажэнь понимает значение своих поступков. Если не случится чего-то подобного истории с господином Юй Шунем, он больше не вернётся. — Прямота Ли И была очень схожа с характером Ван Цзи.
Как и сказал Ли И, статус и власть Ван Цзи постепенно отбирались, и в конце концов именно Лю Хуэй стал первопричиной его изгнания из двора. Он уже давно не переступал порог дворца, и теперь было невозможно, чтобы он вернулся, даже если бы сам король призвал его.
Король молча грыз свою половину яблока. Оно было таким кислым, что хотелось плакать — Ван Цзи больше не придёт.
— Прости. Я… кажется, сказал лишнего…
— Не нужно извиняться. Такова истина…
Ван Цзи не собирался встречаться снова. И сколько бы Лю Хуэй ни ждал в тишине, ничего не произойдёт.
— Сегодня я уезжаю из города. Скорее всего, мы не увидимся какое-то время, — произнёс Ли И.
Внезапно король вспомнил ту снежную ночь. Тогда Ван Цзи говорил, что вернётся. Но в этот раз… в груди тяжело сдавило. Звуки циня, которые ему почудились — это была «Цанъяо-цзи», мелодия расставания.
Играть такую музыку невероятно сложно, даже искусные музыканты из дворцовой палаты жалобно стонали, исполнив её лишь раз. Но королю посчастливилось услышать её однажды. Давно, в одну из снежных ночей, звуки доносились из безлюдного Хоугуна. От фонарей по обе стороны дороги время от времени разлетались красные искры, и юный король вместе со своей тенью, что то удлинялась, то сокращалась в свете огней, самозабвенно шёл на эти колеблющиеся звуки. Та ночь до сих пор кажется ему невероятным сном. Никто не знает, что именно произошло тогда. Если спросить Хуйцзе, он, возможно, ответит, но это будет лишь сухое следование букве, в котором не найти истинного ответа. Вероятно, Хуйцзе намеренно не рассказывал королю о делах Ван Цзи. Стоило заговорить о нём, как Хуйцзе упорно хранил молчание. Так что правду о той снежной ночи от него не узнать.
В ту снежную ночь Ван Цзи действительно спросил:
— Пойдём со мной. Оставим этот город, бросим всё. Хочешь уйти со мной?
Его собственный ответ был таким:
— Сейчас я ещё не могу уйти. Но будешь ли ты ждать меня?
Ван Цзи тут же что-то ответил ему.
Дул сильный ночной ветер, и «пурпурное одеяние» неистово плясало вместе с крупными хлопьями снега. Из-за шума ветра Лю Хуэй так и не расслышал, что именно сказал Ван Цзи. После этого тот покинул город и уже… до скончания веков, вероятно, никогда не вернётся.
Король резко зажмурился и откусил яблоко. Он думал о руке, которую не смог сжать, и об ответе, который не сумел услышать.
«Хочешь уйти со мной?»
В ту ночь Ван Цзи был облачён в «пурпурное одеяние» — возможно, это было его последним проявлением твёрдости.
После того как он сместил Цинъюань-гунцзы, чья поддержка была очень велика, Ван Цзи фактически противопоставил себя всему двору. Особенно сильное чувство опасности возникло у других гунцзы и родственников, которые быстро объединились, чтобы избавиться от него. Спустя год после ареста Цинъюаня, из-за того что Ван Цзи не внял неоднократным советам подчинённых и действовал вслепую, он, не успев заполучить и половины добычи, был вынужден бежать. Его верные соратники один за другим подвергались ударам, оказывались изгнаны, убиты или гибли при странных обстоятельствах.
Близкие аристократы и чиновники начали избегать Ван Цзи как чумы. Лин-ван был сослан в провинцию, а Хуан И, считавшийся его преемником, несколько раз подвергался покушениям, но всё равно упрямо оставался подле Ван Цзи, отказываясь уходить.
Но когда нападению подверглась даже его дочь Фэй Янь, Ван Цзи пришлось признать поражение. Он понизил Хуан И в должности с шиюйши до цзяньча-юйши и силой отправил его вместе с Фэй Янь в провинцию. Если бы он этого не сделал, их рано или поздно убили бы. В то время подле него, словно тень, оставался лишь Мо, который был с ним с самого начала.
Уже давно подчиненные и друзья из разных земель присылали ему письма, убеждая поскорее покинуть столицу. Провинции были его опорой; стоило уехать из центра и переждать, пока всё утихнет.
И правда, следовало немедленно бросить этот приходящий в упадок двор, позволив ему и дальше погрязать в коррупции. Без Ван Цзи придворные наверняка начали бы грызню между собой, это было очевидно.
Однако Ван Цзи не покидал Гуйян. Он словно был пригвождён к столице и продолжал заниматься бесполезными делами. День за днём он просто тратил время. Так он медлил и тянул, пока не настал сегодняшний день. И для этого не было никакой особой причины.
Сбежать в провинцию, а что потом? Ван Цзи ощущал бесконечную пустоту и тщетность, которых не чувствовал никогда прежде.
Словно Цзянь Хуа, который постепенно терял интерес ко всему, в сердце Ван Цзи внезапно образовалась брешь. Сколько раз до этого он переживал изгнания, сколько раз видел запустение, но никогда ещё его сердце не было так опустошено.
Он словно волочил за собой собственную тень, и во всём его облике сквозила бессильная апатия. Слыша всё более отчётливые шаги приближающегося конца, он даже не помышлял о бегстве. Это не было отчаянием — скорее, он просто слишком устал и больше не хотел идти. Ему хотелось, чтобы всё закончилось, чтобы стало легко.
Поэтому он прекрасно знал, что случится той ночью, когда в одиночестве отправился в Хоугун.
Он взял с собой пурпурное одеяние, любимый Лазурный меч и маленький цинь из древесины павловнии. У Ван Цзи было совсем немного вещей, которые он мог назвать своими, и одной из них был этот цинь. Стоило коснуться струн, как люди неизменно начинали собираться вокруг. Ван Цзи нравилось наблюдать за ними, и хотя он сам не понимал почему, в армии его часто просили сыграть. Каким бы суровым ни был воин, звуки циня заставляли его утихомириться и рыдать, не сдерживая слёз.
Если забрать всё из его шкатулки с сокровищами, то, пожалуй, вещей набралось бы ровно столько.
В ту ночь температура резко упала, стало невыносимо холодно. Это уже не было похоже на позднюю осень, скорее на суровую зиму.
То, что он делал, уже не могли остановить подчинённые. Когда он вернулся в Юйшитай, никого из них уже не было. Последние немногие юши, остававшиеся с ним, были до единого арестованы Синбу по ложным доносам. А против него самого главы и заместители глав Саньшэн любу единогласно выдвинули обвинение. Обвинительный доклад уже был подан королю и канцлеру. Обо всём этом он уже знал.
Ван Цзи направился к уединённой четырёхгранной беседке, где и днём почти не бывало людей. Ворота, ведущие в Хоугун, были распахнуты настежь, словно приглашая войти; не было видно ни одного стражника. Он неспешно шёл через внутренний двор, и, хотя Ван Цзи был при полном вооружении, не встретил ни одного патрульного, который бы его остановил. Продвигаясь вглубь, он видел, как один за другим гаснут огни и исчезают человеческие тени.
Ван Цзи, бессильно опустив плечи, шёл к беседке. В этом месте, удалённом от Хоугун, беседку окружали шестигранные колонны, а на скамьях для отдыха лежал слой опавшей листвы.
Он разложил небольшой столик для циня, который нёс под мышкой, и положил на него инструмент. Затем по очереди зажёг свечи в подсвечниках, закреплённых на шестигранных колоннах. Когда все шесть светильников запылали, в кромешной тьме ночи показалось, будто четырёхгранная беседка одиноко парит в круге света.
Глядя на это призрачное, подобное сну зрелище, Ван Цзи почувствовал себя немного лучше. Ему казалось, что он уже очень давно не испытывал удовлетворения.
Он поднял голову: молодой месяц, изогнутый словно крюк, будто насмехался над ним. Ван Цзи ощутил себя правителем, в одиночку обороняющим заброшенный город, — единственным человеком во всём мире.
Внезапно он обнажил меч. Из простых ножен один за другим вырвались всполохи лазурного холодного света. Ван Цзи поставил его рядом с собой. Сделал ли он это из-за того, что ему улыбался молодой месяц?
Затем Ван Цзи начал играть свою последнюю мелодию. Спустя некоторое время до его слуха донёсся чистый, вызывающий тоску звон доспехов. Несколько факелов окружили беседку, и один за другим они начали освещать пространство вокруг. Ван Цзи продолжал играть, а на его губах застыла ироничная усмешка.
Стоило ему коснуться струн циня, как там, где только что было пусто, внезапно появлялись люди. Так было всегда.
Но сегодняшние гости не походили на тех прелестных слушателей, что внимали музыке, преклонив колени, и в них не было изящества. Совершенно не заботясь о звуках циня, они медленно сужали кольцо, приближаясь. Они не ожидали, что Ван Цзи будет во всеоружии, а его обнажённый меч будет стоять рядом. Заметив это, они немного замедлили шаг, но всё же двинулись вперёд подобно приливу.
Пока кольцо окружения не сомкнулось у самых шестигранных колонн, Ван Цзи самозабвенно продолжал играть — до тех пор, пока эта мелодия не закончилась.
Бесчисленные факелы, выстроившиеся в круг, и блеск клинков осветили беседку; Лазурный меч зазвенел, словно откликаясь им. Откуда-то донёсся звон колокольчика — невероятный звук. Что это было? Где-то в глубине сознания Ван Цзи удивился… Давным-давно он уже слышал нечто подобное.
Когда он пришёл в себя, вокруг уже кружились густые хлопья белого снега. Раньше он не раз останавливался в нерешительности, но в этот раз он, волоча за собой тень, нетвёрдой походкой вышел вперёд. Он играл «Цан Яо Цзи» — погребальную песнь, возвещающую о расставании со всем сущим. Всё уже… закончилось.
Из зарослей выкатилось нечто грязное и маленькое, заставив Ван Цзи замереть в изумлении. Честно говоря, он совсем об этом забыл. Приходя этой ночью в Хоугун, он вовсе не думал о мальчике; его появление было совершенно неожиданным. Возможно, Ван Цзи неосознанно позвал его по имени.
Услышав это, солдаты тут же начали вести себя заносчиво.
— Лю Хуэй-гунцзы… А, самый младший гунцзы. Эй, с этим малым можно не церемониться. Прикончите его. Остальные четверо гунцзы и наложницы будут только рады избавиться от одного из наследников. Убейте его и бросьте в пруд.
— Остановитесь. Лю Хуэй-гунцзы не имеет отношения к происходящему…
Хотя он немедленно попытался их остановить, никто его не слушал. Словно собираясь выбросить мусор, один из солдат направился к гунцзы с копьём в руках. Ван Цзи мгновенно принял решение. Он беззвучно выхватил стоящий рядом Лазурный меч и бесстрастно отсёк правую ладонь ближайшему мужчине, затем перехватил выпавшее копьё и, глубоко вдохнув, метнул его. Оружие вонзилось прямо в спину тому, кто собирался убить гунцзы. Одним ударом пронзив сердце, копьё пригвоздило его к заснеженной земле, словно образец в коллекции.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
