Сяо Мань подумала, что он над ней смеётся, и расстроилась ещё больше.
Она сказала:
— Я не хочу, чтобы ты больше учил меня писать!
Чжао Ши невозмутимо посмотрел на неё и спросил:
— Тогда кого же ты хочешь?
Сяо Мань серьёзно призадумалась и ответила:
Она имела в виду Ци Чэна, но не знала, как его зовут.
Чжао Ши продолжил расспросы:
— Кто такой Пяопяо-гэгэ?
— А-нян сказала, это Пяолян-гэгэ2.
Чжао Ши понял почти мгновенно. Он и раньше собирался заменить Ци Чэна, но в самый последний момент передумал.
— Твои иероглифы некрасивые, он плохо учит.
Сяо Мань сказала:
— Но а-нян он очень нравится, ему всегда достаётся порция сладкого супа.
Ребёнок мыслил очень просто.
Чжао Ши небрежно хмыкнул и погладил её по голове:
— Напиши ещё несколько раз и выбери самый красивый, чтобы показать своей а-нян.
— О.
Чжао Ши был одновременно и милосердным, и строгим отцом, однако к дочери он уже не проявлял былой суровости.
Минчжу сидела под луной и чинила носки для дочери. Её профиль был безмятежным и очень мягким.
Чжао Ши подошёл к ней. Он всё ещё не мог примириться с этой мыслью и, поджав губы, спросил:
— Ты считаешь, что Ци Чэн очень красив?
Минчжу не знала, почему он вдруг так спросил, но она не собиралась злить его намеренно и, опустив голову, честно ответила:
— Да, очень красив.
Худощавый и статный, образованный и вежливый, он всегда хорошо знал меру в поведении.
Самое главное, он был очень терпелив, когда учил ребёнка. Спокойный, неторопливый и необычайно мягкий.
В сердце Чжао Ши появился кислый вкус (ревность). Спустя мгновение он произнёс резким тоном:
— Признаю, он и впрямь не обделён внешностью.
Он обхватил пальцами её подбородок и заставил поднять голову и посмотреть на него. Он так давно не улыбался, что почти разучился это делать.
Он задал самый ребяческий вопрос:
— Кто красивее: я или он?
Безупречное лицо мужчины внезапно оказалось совсем близко. Минчжу посмотрела на него, и её сердце внезапно пропустило несколько ударов. Поколебавшись, она ответила прямо:
— Он красивее.
Услышав этот ответ, Чжао Ши не удивился. Этого он и ожидал.
Минчжу отложила иголку с ниткой, отодвинулась от него подальше и спросила с выражением лица, в точности копирующим его собственную язвительность:
— Ты ведь не собираешься снова что-то с ним сделать?
Это было вполне в духе Чжао Ши.
Чжао Ши усмехнулся:
— И что же я могу сделать?
Минчжу сказала:
— Ты можешь сделать слишком многое.
Убивать и грабить, творить бесконечное зло.
Чжао Ши и сам не знал, как в её глазах он превратился в законченного злодея. Он тихо вздохнул:
— Не сделаю.
Минчжу с трудом поверила его словам и продолжила шить носки.
Этот вечер прошёл на удивление уютно.
Дочь так устала писать иероглифы, что уснула прямо за столом.
Чжао Ши отнёс её в гостевую комнату и устроил там. В комнате дежурили две служанки, а снаружи стояла стража, так что ничего случиться не могло.
Минчжу хотела лечь спать вместе с дочерью, но Чжао Ши не согласился. Теперь он действовал гораздо мягче и обходительнее:
— Она и так слишком сильно к тебе привязана.
Минчжу возразила:
— Я её родила, конечно, она ко мне тянется.
Чжао Ши слегка улыбнулся:
— Если ты будешь так потакать ей сейчас, то позже сама наживёшь себе головную боль. Ты же знаешь, что по характеру она в меня.
Станет капризной от чрезмерной любви, будет стоять на своём.
Чем больше ей потакаешь, тем больше она садится на шею.
Никто не смеет перечить её воле.
Минчжу выпила лекарство, но спала всё равно плохо.
Правда, кошмары ей не снились. В голове мелькали обрывочные образы, а звуки слышались нечётко. Сознание было спутанным, а тело изнурённым.
Чжао Ши совсем не спал. В тишине он обнимал её за талию со спины и раз за разом слушал, как она произносит чужое имя.
Имя, которое она шептала, было Чжао Ши хорошо знакомо.
Вэй Чиюй.
Она повторяла эти три слога снова и снова.
Влажные слёзы падали ему на тыльную сторону ладони. Они были холодными, но, казалось, прожигали в его коже глубокую кровавую рану, разъедая плоть.
Чжао Ши с некоторым оцепенением слушал, как она звала Вэй Чиюя.
До сих пор он не мог с уверенностью сказать, насколько важное место Вэй Чиюй занимает в её сердце.
Возлюбленный юности, первая любовь, оставившая глубокий след, любовь, возродившаяся подобно степному пожару. Такое, вероятно, трудно забыть.
Чжао Ши крепче обнял её, желая навечно вплавить её в собственное тело.
Во сне она начала всхлипывать и плакать. Её слёзы превратились в дождь из ножей, подвергая его тело мучительной казни.
Чжао Ши услышал, как она просит Вэй Чиюя спасти её.
Она едва слышно пробормотала:
— Больно.
Чжао Ши сглотнул горечь, подступившую к горлу:
— Где болит?
Минчжу нахмурилась:
— Горло болит.
Отравленное вино обожгло горло, яд повредил гортань.
Глаза Чжао Ши увлажнились. Внезапно он осознал, что приукрашивать действительность очень трудно. О некоторых вещах не стоило от неё утаивать.
Узел в сердце — это узел в сердце.
Боль — это боль.
Пока всё не прояснится, от этого не уйти.
Этот сон измотал Минчжу. Когда она проснулась, во всём теле и глазах чувствовалась ломота.
Чжао Ши уже оделся. Впервые за долгое время на нём был наряд цвета «белой луны», он выглядел безупречно изящным и благородным, словно орхидея или нефритовое дерево.
Он пристально смотрел на неё, его взгляд постепенно смягчался. Голос его звучал чисто и мягко, как никогда прежде:
— Чжу-Чжу, я должен тебе кое-что сказать.
Мужчина был очень красив.
Так же нежен, как в день их первой встречи.
Минчжу пребывала в оцепенении, её зрение постепенно прояснялось.
Чжао Ши протянул руку и погладил её по щеке. Его глаза покраснели. Он сказал:
— Ту чашу вина, которую тогда принесли тебе…
Он глубоко вдохнул и с трудом закончил фразу:
— Я знал о ней.
- Пяопяо-гэгэ (漂漂哥哥, piàopiào gēge) — детское ласковое обращение к «красивому старшему брату». ↩︎
- Пяолян-гэгэ (漂亮哥哥, piàoliang gēge) — «красивый старший брат». ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
