С раннего утра Чжэньнян, как и всегда, встала пораньше. Сделала несколько кругов по заднему двору, чтобы размять руки и ноги, потом, словно обходя собственные владения, прошлась по тушечной мастерской и передней лавке, перекинулась парой слов с поднявшимися ни свет ни заря приказчиками и лишь после этого вернулась в маленький домик во дворе, чтобы позавтракать вместе со своей Второй тётушкой.
На завтрак подали рисовую кашу с постным мясом и столетними яйцами1, тарелку жареных рулетиков из тонкого теста с овощной начинкой и несколько закусок. У тётушки Дао рулетики выходили на славу: тонкая оболочка была обжарена до нежно-золотистого цвета, хрустела легко и звонко, а внутри таилась ароматная овощная начинка — обжигающе горячая, сочная, с солоноватым соком. Чжэньнян расправлялась с одним таким рулетиком буквально в два укуса.
Госпожа Хуан от души похвалила тётушку Дао за её мастерство.
Когда семья Ли Цзинмина ещё жила в Нанкине, в доме держали троих слуг. Одной из них и была кухарка Дао. Ещё была служанка Утоу, прислуживавшая госпоже Гэ; Утоу пришла в дом как часть приданого Гэ Цюцзе. Когда Гэ Цюцзе разошлась с Ли Чжэнпином, Утоу, разумеется, вернулась вместе с ней в дом Гэ. Что же до мальчишки на подхвате по имени Дуань Ци, тот и нанимался всего лишь на временные работы; через несколько дней, получив плату, он ушёл искать себе другое место.
И только тётушка Дао, благодаря своей сноровке у очага, осталась при доме — госпожа Хуан её удержала. Теперь она вместе с женой мастера Ма вела всё домашнее хозяйство: тётушка Дао отвечала за кухню, а Ма заведовала всем прочим внутри и снаружи дома, по сути исполняя обязанности экономки.
Получив похвалу от госпожи Хуан, тётушка Дао, сияя улыбкой, удалилась.
— Чжэньнян, из дома пришло письмо. Похоже, в ближайшие дни приедет твой старший брат, — сказала затем госпожа Хуан.
— Да, по всему выходит, что пора бы уже, — кивнула Чжэньнян.
Когда в прошлый раз приезжала Седьмая бабушка, она как раз говорила, что старший брат собирается в Нанкин. Но тогда у невестки только начались первые месяцы беременности. Возможно, сказались переживания из-за недавней истории с тунговым маслом, и беременность шла не слишком спокойно, здоровье всё время подводило, и старший брат не решался её оставить, потому задержался дома дольше, чем собирался. Лишь теперь, когда состояние невестки наконец стало устойчивее, он надумал ехать в Нанкин. Да и цена на тунговое масло последние месяцы падала и падала, должно быть, он уже совсем извёлся.
Если говорить по правде, прежняя цена на тунговое масло и без того была завышенной. Она взлетела лишь из-за соснового мора, а нынешнее падение было всего лишь возвращением к норме.
Чжэньнян же полагала, что эта волна снижения цен почти достигла дна. А позже, когда при Лунцине откроют морские пути, цена на тунговое масло снова резко подскочит. Но об этом знала лишь она одна. По-хорошему, ей бы хотелось, чтобы старший брат просто придержал масло и подождал.
Только вот, во‑первых, старший брат хоть когда-то и работал на маслобойне, был он там всего лишь простым рабочим и в торговле тунговым маслом не понимал ровным счётом ничего. А теперь, когда маслобойня открылась, её нужно было пускать в оборот, налаживать дело. К тому же из-за прежней истории с тунговым маслом восьмая ветвь семьи Ли и так задолжала тушечной мастерской немалую сумму; если не продать нынешнюю партию масла, под ударом окажутся и жалованье рабочим, и следующий цикл производства.
Во‑вторых, дела вести нужно с размахом. Если просто сидеть дома и ждать, пока торговцы маслом сами придут за товаром, цену собьют до смешного, и никакой выгоды от этого не будет. Значит, рынок тунгового масла всё равно нужно сперва прощупать и открыть.
Так что поездки старшего брата в Нанкин было не избежать.
После этого Чжэньнян и госпожа Хуан ещё немного поговорили о делах с тунговым маслом.
Позавтракав, госпожа Хуан снова отправилась в заднюю мастерскую учить нескольких учеников резать доски для форм.
А Чжэньнян пошла в лавку. Сперва сделала обход внутри, а потом, выйдя за главную дверь, увидела, что госпожа Яо из соседнего дома стоит у входа и смотрит куда-то в сторону неподалёку от Гуаньцзе.
— Тётушка Яо, на что вы там смотрите? — с любопытством спросила Чжэньнян.
И сама проследила за её взглядом. Оказалось, на денежный дом «Ихоушэн». Ло Цзю стоял там в короткой дорожной одежде, а двое охранников уже закинули за спины тюки — видно было, что собираются в путь.
Ло Цзю как раз заметил, что Чжэньнян смотрит в его сторону, и махнул ей рукой.
Чжэньнян, прищурившись, улыбнулась. Потом увидела, как все они сели в экипаж, и тот покатил к выходу с Гуаньцзе. Следом за ним двинулись ещё двое всадников — они сопровождали тюки, что несли на спинах охранники банкирского дома. А в тех тюках, разумеется, было серебро.
Такую картину можно было видеть каждое утро. Почти как в позднейшие времена банковские инкассаторские экипажи: с утра из главного отделения развозят по мелким кассам деньги для работы, а к вечеру, по окончании дня, снова собирают выручку и везут обратно.
У здешних денежных домов всё было устроено примерно так же. Только в эту эпоху им ещё приходилось держаться союзами. Ведь тогдашний денежный дом не чета позднейшему банку — поодиночке их возможности были куда слабее. Потому и возникали местные объединения. Скажем, в Хуэйчжоу несколько денежных домов часто взаимно выручали друг друга и уравнивали расчёты. Именно поэтому, когда Ло Цзю только приехал и собрался открывать своё дело, его и начали теснить: молодой, без заслуг, без имени — кто же сочтёт, что он достоин с ними сотрудничать?
А если уж говорить о настоящих тяжеловесах среди денежных домов, то ими были торговцы из Шаньси. В нынешнем Нанкине, в Интяне, их вексельные конторы всё ещё заметно превосходили по влиянию денежные дома хуэйчжоуских купцов.
Словом, борьба в этом деле была ничуть не мягче, чем в тушечном ремесле, а во многом даже ожесточённее.
Услышав вопрос Чжэньнян, госпожа Яо указала на соседнюю с «Ихоушэном» лавку:
— Вон, видишь? Та лавка сегодня открывается.
Только теперь Чжэньнян поняла, что госпожа Яо смотрела вовсе не на отправку денег из денежного дома, а на соседнее помещение. Эту лавку Чжэньнян знала: спереди — торговое помещение, а сзади ещё и большой склад.
Когда они только приехали, несколько их собственных помещений были сданы другим людям, свободных не оставалось, и Чжэньнян даже подумывала снять именно эту лавку для своей тушечной торговли. Но позже оба арендатора из их собственных домов съехали, и нужда арендовать чужое помещение отпала.
С тех пор лавка так и пустовала. Говорили, хозяин слишком заламывал цену. Но, видно, теперь её всё-таки сдали. Только вот кто именно её снял и что за дело собирается там открывать?
— Госпожа Яо, вы знаете, чем там будут торговать? — с любопытством спросила Чжэньнян.
— Чжэньнян, да ты что, не знаешь? — госпожа Яо уставилась на неё с таким изумлением, будто само её неведение было чем-то невероятным.
— А что именно я должна знать? Я и правда не в курсе, — ответила Чжэньнян.
— Это лавка сырого шелка, её открыла Гэ Цюцзе из семьи Гэ. Не знаю уж каким образом, но Гэ сумели подцепиться к Вэй Цайшэню и получили от него кое-какие дела по скупке шелка-сырца. Говорят, за последние два сезона семья Гэ на этом сказочно разбогатела, — с завистью сказала тётушка Яо.
Только теперь Чжэньнян всё поняла: значит, эту лавку сняла семья Гэ. Впрочем, раз за дело взялся сам Гэ Дана, сколько бы хозяин ни заламывал, аренда всё равно не могла выйти уж слишком неподъёмной.
А если говорить о связи семьи Гэ с Вэй Цайшэнем, то тут и Чжэньнян оказалась отчасти замешана. История тянулась ещё со дня открытия лавки семьи Ли. Тогда Хуанлан привёл людей, чтобы устроить неприятности Ли, и как раз в это время Ван Цуйцяо явилась поздравить Чжэньнян, приведя с собой Вэй Цайшэня. Конечно, в тот день там был ещё и командующий Ци, но человек его положения не стал бы опускаться до разбирательств с такой мелкой сошкой, как Хуанлан. Поэтому, хотя тогда Хуанлан и перетрусил до смерти, позже меньше всего он тревожился из-за командующего Ци — куда больше его пугал именно Вэй Цайшэнь.
Сам Вэй Цайшэнь когда-то выбился в люди примерно тем же путём, что и Гэ Дана: начинал с шайки бездельников, а теперь превратился в торговца, у которого и в светлом, и в тёмном мире Нанкина были свои руки. А уж что он ценил превыше всего, так это лицо, репутацию. Поведение Хуанлана в тот день явно задело его за живое, заставило потерять лицо. Потому Хуанлан всё время боялся, как бы Вэй Цайшэнь не спустил на него своих людей, и пошёл советоваться со своим главарём, Гэ Дана.
Гэ Дана рассудил, что прятаться в таких делах бессмысленно. И потому попросту решил явиться с повинной, неся на спине хворост.
Так он сам и повёл Хуанлана в дом Вэй Цайшэня просить прощения.
На Хуанлана Вэй Цайшэнь мог и вовсе не смотреть, как на пустое место. Но с Гэ Дана считаться всё-таки приходилось. У того имелись кое-какие связи в налоговом управлении, да и с евнухом Ма из налоговой палаты отношения у него были весьма тесные. Поговаривали даже, что тайком Гэ Дана признал господина Ма своим приёмным отцом.
Вот так, ради Гэ Дана, Вэй Цайшэнь и спустил всё Хуанлану. А Гэ Дана, воспользовавшись этим случаем, сумел завязать с Вэй Цайшэнем отношения, и уже потом появилось дело с сырым шелком.
Вообще-то, по мысли Гэ Дана, после развода Цюцзе всё же сумела сохранить хотя бы остатки приличия. Ей бы теперь спокойно пожить дома, а потом, глядишь, нашёлся бы и хороший новый брак. С таким приданым можно было бы ещё раз выйти замуж пышно и с достоинством, вновь вернуть семье лицо.
Но то, что понимал под «вернуть лицо» Гэ Дана, и то, что понимала под этим сама Гэ Цюцзе, было совсем не одним и тем же. Во-первых, Чжэньнян своим примером сильно задела её за живое: Гэ Цюцзе вдруг поняла, что и женщина способна вести настоящее дело. Во-вторых, ей самой хотелось чего-то добиться хотя бы затем, чтобы Ли Чжэнпин потом кусал локти.
И вот Гэ Цюцзе решила пустить своё приданое в дело и заняться торговлей.
А Гэ Дана всегда души не чаял в дочери, естественно, что бы та ни захотела, всё шло по её воле. Потому он и отдал ей в управление то самое шелковое дело, что получил через Вэй Цайшэня.
Из-за этого госпожа Цао дома несколько дней с ним не разговаривала.
Пока Чжэньнян болтала с тётушкой Яо, у лавки семьи Гэ уже успели развесить фонари, наклеить парные праздничные надписи. Затем затрещали, один за другим, длинные связки петард «сто сыновей — тысяча внуков», за ними вспыхнули фейерверки, а потом у входа ещё долго шумела пляска львов. Открытие вышло по-настоящему громким: вся улица наполнилась бездельниками, сбежавшимися поглазеть на зрелище.
А плясали львов как раз те самые люди из шайки Хуанлана.
— Ха-ха, сегодня Хуанлан прямо из кожи вон лезет, — весело заметил кто-то из зевак.
— А как же ему не стараться? Может, у него в той лавке тоже доля есть, — с двусмысленной ухмылкой заметил другой.
— Что, у Хуанлана тоже пай? Разве не говорили, что лавка принадлежит Гэ Цюцзе? Или Хуанлан на неё глаз положил? Вот уж у него, выходит, совсем разум жиром заплыл, — тут же оживилась какая-то тётка, у которой глаза так и заблестели от любви к сплетням.
— Да какая там доля у Хуанлана! Даже если он и вздумал бы приударить за Гэ Цюцзе, ещё вопрос — взглянула бы она на него? Она ведь его и в грош не ставит. Чтобы он ей приглянулся — да не смешите. Но вот смелости у этого Хуанлана и впрямь хоть отбавляй. Слыхала я, будто он спутался с госпожой Цао, той самой второй женой Гэ Дана. Там у них, говорят, всё очень уж мутно и нечисто, — с многозначительным видом вставила стоявшая рядом сваха.
— Эй, сваха, да правду ли ты говоришь? Такими словами разбрасываться нельзя. Да тебя не только Гэ Дана, тебя и сам Хуанлан в порошок сотрёт, — недоверчиво откликнулись рядом.
— Хе-хе, на пустом месте такие вещи не рождаются, — хмыкнула сваха и тут же замахала руками: — Всё, всё, не буду больше. Считайте, вы сегодня от меня ничего не слышали. И если потом кто спросит, я ни за что не признаю, что вообще что-то говорила.
С этими словами сваха неторопливо развернулась и зашагала прочь.
И если бы не её последняя фраза, всё ещё, может быть, и улеглось бы. Но именно она-то и подлила масла в огонь. Любопытство у всех разгорелось ещё сильнее, люди тут же стали перешёптываться, переглядываться, обмениваться догадками и очень скоро, глядишь, уже начали нащупывать вполне правдоподобную нить.
Открытие лавки семьи Гэ по-прежнему оставалось шумным и праздничным, только у тех, кто пришёл смотреть, на лицах появилась особая, странноватая усмешка. История семьи Гэ вдруг сделалась куда как занятнее. Ведь Гэ Дана относился к Хуанлану как к родному брату, а сам, того не ведая, уже носил на голове зелёную шапку.
Чжэньнян всё это, конечно, тоже слышала, но никак не стала высказываться.
И тут с другой стороны улицы к ней торопливо подошёл Чжэн Фули. В руке у него была бутылочка жидкой туши, а лицо — тёмное от ярости.
— Чжэнь-гунян, беда! Семья Тянь тоже начала варить жидкую тушь. Они уже созвали разъездных торговцев и устроили что-то вроде собрания для заказов. А цена у них — всего шесть десятых от нашей. Я только что раздобыл у них одну бутылочку — это в точности наша тушь! Чтоб его! Это Цзэн Ипинь, больше некому. Он наверняка украл наш рецепт туши и передал его Тяням. Теперь понятно, почему он прячется и не смеет показаться на глаза!
Семья Тянь всегда вела дела без стыда и без правил. И уж на этот раз с них непременно следовало спросить по справедливости.
- Рисовая каша с постным мясом и столетними яйцами (皮蛋瘦肉粥 / pídàn shòuròu zhōu) – традиционная китайская рисовая каша с маринованными яйцами и мясом.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
