Всё, что можно было сделать, они уже сделали. Так, должно быть, и выглядит то самое: сделать всё, что в человеческих силах, и дальше ввериться воле Неба.
Лишь после этого Чжэньнян вернулась в тушечную лавку.
Проходя мимо денежного дома «Ихоушэн», она как раз увидела, что Ло Вэньцянь провожает какого-то посетителя. Завидев Чжэньнян, он остановился, а гость, сложив руки в приветственном жесте, распрощался и ушёл.
Дождавшись, пока тот отойдёт подальше, Чжэньнян тоже подошла и с поклоном поблагодарила Ло Вэньцяня за то, что он замолвил за неё слово перед гунчжу.
— Передала? — как ни в чём не бывало спросил Ло Вэньцянь, отходя под акацию, подальше от людского потока у входа. Разумеется, речь шла о счётной книге.
— Да, — кивнула Чжэньнян.
На губах у неё играла лёгкая улыбка, и видно было, что настроение у неё хорошее. И хорошее оно было наполовину потому, что книгу удалось сбыть с рук, а наполовину — потому, что в деле, похоже, скоро наметится новый поворот.
— Вот и хорошо, — улыбнулся в ответ Ло Вэньцянь.
Но потом всё же серьёзно напомнил:
— Только будь осторожна. Те люди ведь не знают, что книга теперь у гунчжу.
— Знаю, — кивнула Чжэньнян. — Пока остаётся только наблюдать и ждать. Кто знает, может, через несколько дней в деле и впрямь наметится иной прорыв…
О Гэ Саньэре она рассказывать подробно не стала. Не потому, что хотела напустить тумана, а потому, что сама пока не могла с уверенностью сказать, как именно всё обернётся. К тому же вокруг сновали люди — не место для таких разговоров.
— Что ж, ждать и наблюдать — тоже неплохой путь, — согласился Ло Вэньцянь.
Как и думала Чжэньнян, дело зашло уже так далеко, что его дальнейший ход больше не зависел от одного-единственного человека.
— Отец ждёт меня в лавке, хочет узнать новости. Я пойду, — с улыбкой сказала Чжэньнян.
— Хорошо, — кивнул Ло Вэньцянь.
Он взглядом проводил её до дверей лавки Ли. Глядя ей вслед, он невольно задумался. Через несколько дней в деле появится новый поворот? Вот уж и эта девчонка научилась недоговаривать.
Что ж, тогда ему и самому было любопытно посмотреть, каким образом это дело сдвинется с места.
Тем временем Чжэньнян вошла в семейную тушечную лавку, поздоровалась с приказчиками и направилась во внутренний двор. Там она увидела, что отец сидит у каменного стола, весь поглощённый каким-то занятием. Он так сосредоточился, что даже не заметил, как она вошла.
Лишь подойдя ближе, Чжэньнян поняла, что он скручивает фитильную траву для коптильных ламп, на которых собирали сажу для туши. Лицо у него было непривычно собранное и серьёзное — ни следа от той обычной чуть разболтанной небрежности, которая так часто проскальзывала в его облике.
И именно в этот миг Чжэньнян вдруг подумала, что отец всё-таки очень похож на деда.
— Отец, а ты зачем этим занялся? — с любопытством спросила она, подойдя ближе.
— Тебя жду, — улыбнулся Ли Цзинфу. — Делать было нечего, а на душе неспокойно. Вот и взялся за старое. Скручивать фитильную траву — это самое первое, чему я учился у твоего деда, когда постигал ремесло тушечника. Раньше руки сами всё помнили, а теперь я к этому больше десяти лет не притрагивался. Совсем сноровку потерял, даже фитиль выходит неровный.
Он всё так же продолжал скручивать траву и заодно расспросил о счётной книге.
Чжэньнян, услышав это, обрадовалась. Значит, отец и в самом деле запомнил её слова, сказанные тогда на лодке. Похоже, он решил начать сначала. На душе у неё потеплело, и она подробно рассказала, как благополучно передала книгу гунчжу.
Ли Цзинфу заметно успокоился.
Тогда Чжэньнян поведала ему и о Гэ Саньэре. Выслушав всё, Ли Цзинфу только теперь по-настоящему перевёл дух.
— Если всё пойдёт так, как ты говоришь, значит, только тогда можно будет считать, что дело и вправду разрешилось. Это хорошо. Твой дядя Цзинмин с остальными скоро должен прибыть в Нанкин. Если к их приезду Чжэнпин уже выйдет, лучше и быть не может.
— Да, — кивнула Чжэньнян.
Хотя поначалу она не сразу написала в Хуэйчжоу дяде Цзинмину о том, что случилось с Ли Чжэнпином, всё же дело касалось судебной тяжбы, а такое скрывать было невозможно, да и незачем. Поэтому уже на следующий день Чжэньнян всё-таки написала письмо и отправила гонца в Хуэйчжоу.
Если прикинуть по срокам, отец, похоже, был прав: дядя Цзинмин с семьёй должны были прибыть уже совсем скоро.
И тут Чжэньнян невольно подумала о Ли Чжэнпине и Гэ Цюцзе. Если дело удастся уладить, то после того, как они вместе прошли через беду, деля и горечь, и страх, кто знает, быть может, между ними всё ещё сможет возродиться. Только вот госпожа Фан, жена дяди Цзинмина, едва ли легко с этим смирится.
Ведь из-за Гэ Цюцзе Ли Чжэнпину и без того пришлось натерпеться немало. А госпожа Фан была вовсе не из тех, с кем легко сладить. Так что там ещё наверняка возникнет новая путаница.
Впрочем, если дядя Цзинмин поддержит их, несогласие госпожи Фан мало что изменит.
Но, разумеется, всё это были уже так, скорее праздные размышления.
В этот момент Ли Цзинфу тяжело вздохнул и с досадой отбросил в сторону уже скрученный фитиль.
— Этот отнесите потом невестке Ма, пусть дома масляную лампу зажигают.
— Что? Разве этот фитиль не годится? — Чжэньнян подняла его и осмотрела. На вид почти такой же, как в лавке.
— Как же не годится? — фыркнул Ли Цзинфу. — У двух травинок посередине стебель пошёл трещиной. Если так, то при выварке фитильная сердцевина легко разболтается. А стоит ей разболтаться, масло начнёт впитываться сильнее, и тогда при сборе сажи копоть пойдёт слишком грубая.
С этими словами он посмотрел на дочь:
— Что, даже этого не заметила?
Он говорил и таращил на неё глаза, будто не веря. Ведь скручивание фитильной травы было самым-самым основным знанием в деле получения сажи.
Чжэньнян, увидев этот взгляд, невольно смутилась.
Если говорить откровенно, в разжигании коптильных ламп, выварке клея и смешивании туши она и впрямь была сильна. Всё-таки с детства училась у деда больше десяти лет и в этих ремёслах приложила немало труда. К тому же она заранее знала кое-какие составы туши времён Мин и Цин, а потому в изготовлении туши имела немалое преимущество.
Но вот что до самой фитильной травы — тут дело было совсем иное.
В её прежней жизни уже существовали готовые фабричные фитили. А здесь с самого начала она занималась именно сбором сажи. Когда только приступала к этому делу, фитильную траву брала уже готовую, скрученную, прямо из мастерской семьи Ли.
Да и поскольку сажа у неё получалась отменная, а в обращении с огнём она и вовсе проявляла настоящее чутьё, дед Ли даже не подозревал, что Чжэньнян, по сути, никогда толком не скручивала фитили сама. Нельзя сказать, что не пробовала вовсе: после того как попала в мастерскую, она, конечно, видела, как это делают другие, из любопытства и сама пару раз пробовала вместе с подсобными рабочими. Но никто не придал этому значения.
Тем более что в представлении деда всё выглядело само собой разумеющимся: в тушечной мастерской новых работников сначала направляли в отделение сбора сажи, а там первым делом учили именно скручивать фитильную траву, и только потом уже переходили к работе с лампами.
И раз Чжэньнян так хорошо умела собирать сажу, значит, по этому негласному порядку, уж фитили-то она наверняка должна была скручивать без труда. Потому в этой части старик Ли от неё никогда ничего специально и не требовал.
К тому же в самой лавке всегда были люди, отвечавшие за фитили, — когда бы Чжэньнян вообще понадобилось делать это самой?
Так и вышло, что этот её пробел никто не заметил. Даже она сама.
И только теперь, глядя, как отец скручивает фитильную траву, Чжэньнян вдруг остро почувствовала, что кажется, она упустила из виду нечто очень важное — сам фитиль.
Тут Ли Цзинфу повернулся к дочери:
— А ну-ка, скрути один. Дай-ка отцу посмотреть.
— Хорошо, — ответила Чжэньнян.
Она отсчитала двенадцать стеблей длиной в девять цуней и принялась за работу. Скручивала старательно, сосредоточенно, но Ли Цзинфу, глядя на её движения, невольно нахмурился. Было совершенно очевидно, что в этом деле дочь — настоящий новичок.
Закончив, Чжэньнян подала фитиль отцу. Сама она отлично понимала, что у неё вышло, и потому на лице её невольно проступило смущение.
Ли Цзинфу взял фитиль, взглянул и вдруг рассмеялся.
На душе у него, напротив, стало легче. Что ни говори, а когда у тебя такая способная дочь, отцу тоже бывает не по себе.
Впрочем, он заметил её досаду и не захотел ещё больше ставить её в неловкое положение.
— Ничего страшного. У всякого есть своё сильное и слабое, — мягко сказал он. — С завтрашнего дня будешь учиться у отца скручивать фитили. Пусть руки у меня и отвыкли, зато суть я всё ещё помню.
— Хорошо, — кивнула Чжэньнян.
Но про себя она подумала, что в эту эпоху и вправду нельзя недооценивать людей. Все считали её отца никчёмным, но на деле просто никто не видел, в чём он действительно силён.
Вообще, прежде они с отцом почти не общались. Даже тот разговор на лодке не сделал их по-настоящему близкими. Отчасти поэтому Чжэньнян и не сразу рассказала ему о счётной книге: просто между ними всё ещё сохранялась неловкая отчуждённость, из-за которой в трудный миг не сразу вспоминаешь о человеке.
Но теперь, после этого разговора, между ними словно и вправду стало чуть теплее.
Отец и дочь ещё долго сидели вместе, обсуждая разные тонкости изготовления туши.
И тогда Чжэньнян впервые по-настоящему поняла, что основа в ремесле у её отца вовсе не слабая.
Так что следующие два дня Чжэньнян больше ни на что не отвлекалась и с головой ушла в учёбу у отца — осваивала, как правильно скручивать фитильную траву.
А в этом деле, как оказалось, тонкостей было немало. Обычно для одного готового фитиля брали двенадцать плотных жёлтых стеблей фитильной травы, скручивали их, а затем трижды вываривали до кипения в крепком настое саппанового дерева. Лишь когда из травы как следует выступал фиолетовый оттенок, её вынимали, сушили на солнце, потом заворачивали в бумагу и убирали на хранение, оберегая от пыли. А когда требовалось — просто доставали и пускали в дело.
При скручивании нельзя было допустить, чтобы стебли треснули посередине; нельзя было скрутить фитиль ни слишком туго, ни слишком рыхло. Если выходило слишком рыхло, он начинал втягивать слишком много масла, пламя делалось чересчур сильным, легко переходило в перегрев, быстро давало пережог, и тогда сажа, разумеется, получалась грубой. Если же, наоборот, фитиль выходил слишком тугим, масло по нему шло плохо, огонь становился вялым и «сухим», на выжигание сажи уходило куда больше времени, работа теряла в скорости, да и сама сажа выходила слишком пустой. А из такой сажи тушь уже не набирала плотности, в ней трудно было сформировать настоящий «костяк туши».
Кроме того, фитиль следовало скручивать ровно. Если он выходил неровным, пламя начинало плясать, становилось нестабильным, легко выбрасывало искры, а для качества сажи это тоже было крайне плохо.
Словом, в этом деле и вправду нельзя было ошибиться даже на самую малость.
Чжэньнян и сама, подумав об этом, невольно похолодела: очень может быть, что однажды целая партия туши могла бы пойти прахом только из-за какого-то фитиля. А ведь в изготовлении туши всё связано одно с другим, звено за звеном. И после этих двух дней, проведённых за учёбой, она стала куда глубже понимать и саму работу с коптильной лампой.
Воистину — учению нет конца.
Несколько удачных партий туши, звание поставщика дворца гунчжу — пусть Чжэньнян и твердила себе, что нужно сохранять спокойствие, в душе у неё всё же исподволь зародилось самодовольство. И вот этот случай с фитильной травой, почти случайно случившийся благодаря отцу, заставил её понять, что на пути постижения искусства туши ей ещё учиться и учиться, а пробелов восполнять — не перечесть.
И вот, после двух дней затишья, на чиновничьей улице снова грянула громкая новость.
Утром, в час Чэнь, после двух дней за фитилями Чжэньнян уже не сиделось на месте, и она вышла к лавке, пройтись по прилавкам. Но больше всего её, конечно, занимала история с Гэ Саньэром. Накануне вечером за отцом заходил зять семьи, Хань Игуй, и увёл его с собой, сказав, что в деле Ли Чжэнпина произошёл большой перелом.
— Чжэньнян, ты уже слышала? Вчера ночью ямэньские служители забрали Гэ Саньэра, — сказала госпожа Яо, прислонившись к дверному косяку.
Чжэньнян, разумеется, догадывалась, в чём дело, но всё же сделала удивлённый вид:
— А за что это его вдруг увели?
— Думаю, с делом вашего Ли Чжэнпина связано, — ответила госпожа Яо.
И тут в лавку вихрем влетел Эргоу:
— Чжэнь-гунян, скорее идите смотреть! В деле о смерти Хуанлана всё перевернулось! Оказывается, убил его Гэ Саньэр! В ямэне уже открыли заседание, ведут разбор дела! У Ли Чжэнпина теперь есть надежда!
— Правда? — только и успела воскликнуть Чжэньнян.
Едва Эргоу договорил, как Хуаэр, что в углу протирала стол, тоже всё бросила, швырнула тряпку и со всех ног помчалась наружу.
Чжэньнян взяла с собой Сяо-я и тётушку Ма, и все вместе они направились в управу.
Но к их приходу разбирательство уже почти подошло к концу. Снаружи собралась целая толпа зевак, все оживлённо обсуждали услышанное, а самые рьяные уже принялись растолковывать подробности тем, кто подошёл позже.
— Говорят, вчера под вечер Гэ Саньэр слёг в жару, и госпожа Цао позвала лекаря. А он в бреду вдруг как закричит, мол, не он убивал Хуанлана! Ну разве это не явная вина на сердце? Заболел — и бесы язык развязали. Тут одна из наложниц Хуанлана и воспользовалась случаем, спросила, где оружие. А Гэ Саньэр возьми да и выложи, что нож закопан в цветнике у колодца во дворе. Тогда наложница Хуанлана, Люйчжу, тут же подала жалобу, и как только люди из ямэня прибыли, сразу же выкопали оружие из клумбы у колодца. Тут уж всё, дело железное… — рассказывали пришедшие раньше тем, кто только что пробился к толпе.
Чжэньнян слушала всё это, стоя среди людей, и видела, что события и впрямь разворачивались ровно так, как она и задумала.
— А может, брат с сестрой были в сговоре? — заметил кто-то рядом.
— Вряд ли, — тут же возразили ему. — Это Хуанлан сам хотел сначала прикончить Гэ Саньэра, чтобы замести следы, а в итоге сам по ошибке и погиб. К тому же, по словам самого Гэ Саньэра, он убил Хуанлана ровно в начале часа Чоу, а Гэ Цюцзе вошла в город только под конец часа Чоу. Там разница больше чем в две четверти часа.
Многие улики, пока не знаешь настоящего убийцу, ищутся трудно. Но стоит только узнать, кто виноват, и всё остальное уже легко раскручивается в обратную сторону.
— А почему Хуанлан вообще хотел убить Гэ Саньэра и заткнуть ему рот? — с любопытством спросил кто-то ещё.
— Эх, да вы, видно, не в курсе. Отец Гэ Саньэра, Гэ Дана, погиб как раз от рук Хуанлана. Говорят, та самая Гэ Цюцзе ещё раньше уже нашла доказательства. Сейчас внутри как раз и разбирают дело о том, как Хуанлан погубил Гэ Дана…
Чжэньнян стояла в толпе и слушала. Всё шло именно так, как ей и рассказал Гэ Саньэр, да и развивалось ровно в том направлении, на которое она надеялась. Но на самом деле больше всего её волновало не это, а то, что Гэ Саньэр скажет о счётной книге.
Впрочем, Чжэньнян и сама понимала, что здесь, снаружи, ответа на этот вопрос ей не узнать.
В это время в главном зале ямэня глава управы допрашивал по делу о гибели Гэ Дана. У Гэ Дана, конечно, были свои грехи, но всё же он не кончал с собой из страха перед наказанием, ведь даже по его проступкам смертная казнь ему не грозила.
А в это самое время, в комнате тюремного старосты, несколько человек втайне вели другой допрос — допрашивали Гэ Саньэра.
— Гэ Саньэр, я спрашиваю тебя: после того как ты убил Хуанлана, кроме кошеля с деньгами, ты взял у него ещё что-нибудь? — спросил человек, по виду похожий на секретаря.
— Ничего не брал, — туповато ответил Гэ Саньэр. — Только кошель. И вообще тогда я не знал, что он уже помер.
— Опять выкручиваешься! — прикрикнул тот. — Я ещё раз спрашиваю: кроме кошеля, было при Хуанлане что-нибудь ещё?
— Ну… вроде книжка какая-то была, — сказал Гэ Саньэр.
— Книжка? Какая ещё книжка? — люди в комнате переглянулись; от его слов они даже опешили. С чего вдруг книжка?
— Я ж грамоты не знаю, откуда мне знать, что это за книжка? — обиженно запротестовал Гэ Саньэр.
И тут тот самый секретарь оказался порасторопнее прочих. Он взял счётную книгу и показал её Гэ Саньэру:
— Что-то вроде такой?
— Ага, похоже, — кивнул Гэ Саньэр.
Все разом будто с облегчением выдохнули.
— А где теперь эта книга? — продолжил расспросы секретарь.
— Сжёг. Вместе с кошелём сжёг. Отцу весточку послал… Тогда дома это многие видели, — честно ответил Гэ Саньэр, с тем же самым туповатым и простодушным выражением лица, что невольно внушало доверие.
И люди из дома Хуанлана, в том числе Люйчжу, тоже подтвердили, что в тот день Гэ Саньэр действительно сидел во дворе, пёк бататы и жёг окровавленную одежду. В доме Хуанов всё сверху донизу обыскали, но никакой книги так и не нашли.
К тому же со стороны Вэй Байваня тоже отвергли разговоры о тайных счетах по сырому шёлку, признав лишь, что книга содержала записи о его уклонении от податей. В итоге история со счётной книгой так и осталась мутным, неразобранным делом. Поначалу кто-то ещё, может, и не мог успокоиться, но спустя время всё вокруг стихло, и понемногу люди тоже расслабились.
…
После допроса Гэ Саньэра, благодаря усилиям Хань Игуя и семьи Ли, уже на следующий день Гэ Цюцзе и Ли Чжэнпин были освобождены и признаны невиновными.
Что до Гэ Саньэра, то, хотя в деле и выяснилось, что Хуанлан прежде замыслил погубить Гэ Дана, убийство всё же оставалось убийством. В итоге его приговорили к трём годам каторжных работ.
А госпожу Цао за прежнее прелюбодеяние вывели на улицы в колодке в назидание всем.
Так всё это дело наконец и осело пылью.
Что же до того, что скрывалось за ним, — к семье Ли это уже более не имело никакого отношения.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
