— Не ищите больше.
В этот момент вошла Седьмая госпожа, опираясь на трость и поддерживаемая Ю-гэ; лицо у неё было строгое.
— Седьмая бабушка, ты знаешь, где Жунь-гэ? — Чжэньнян поспешно подбежала поддержать старшую госпожу, а жена Люцзиня тем временем пододвинула стул, чтобы та села.
— Я заперла его в хранилище туши, — с ледяным лицом сказала старшая госпожа Ли, усевшись.
Эти слова потрясли всех до глубины души. Чжэньнян увидела, что тётушка Цзиньхуа хочет что-то сказать и никак не решится, и потому спросила первой:
— Седьмая бабушка, как ты могла запереть Жунь-гэ в хранилище туши?
— Сегодня, пока я дремала днём, он украл у меня ключ от хранилища туши, который я ношу при себе, сам открыл дверь и вошёл внутрь. Вот я и заперла его там, — с плохим выражением лица ответила старшая госпожа Ли, при этом холодно покосившись на Ли Цзиньхуа.
Чжэньнян, разумеется, понимала, хотя Седьмая бабушка отдала ключ от хранилища туши ей, у неё самой всё ещё имелся запасной комплект. И о том, что ключ был передан Чжэньнян, никто не знал.
Иными словами, поведение Жунь-гэ явно означало одно: он положил глаз на хранилище туши. Разумеется, десятилетний мальчишка сам по себе не мог придумать такое; значит, за ним кто-то стоял и подталкивал его к этому.
К этому моменту Чжэньнян наконец-то всё поняла. Прежде она ломала голову, зачем Ван Цзиньцай вообще приближается к Жунь-гэ. Оказалось, ради хранилища туши. И, скорее всего, ради рецептов туши Ли, которые там хранились.
— Старшая госпожа, я ни в коем случае не замышляла ничего против хранилища туши, — лицо Ли Цзиньхуа тут же побелело как бумага. В семье Ли покушение на хранилище туши считалось тяжким проступком.
— Я и не говорю, что это сделала ты. Я спрашиваю, что тут вообще происходит. Поведение Жунь-гэ — неужели ты, как мать, до сих пор ничего не замечала? — Старшая госпожа Ли сидела прямо, сурово глядя на Ли Цзиньхуа. Голос у неё оставался холодным. Она прекрасно понимала, что Ли Цзиньхуа не из таких людей; однако за Жунь-гэ, несомненно, кто-то стоял.
К этому времени Ли Цзиньхуа уже не стала скрывать правду. Она рассказала, как в последнее время Жунь-гэ из-за Ван Цзиньцая всё время ссорился с другими.
— Выходит, это Ван Цзиньцай всё мутит? — ледяным тоном произнесла старшая госпожа Ли.
— Должно быть, так и есть, — поддакнула с боку Ли Чжэньнян.
— И как ты только детей воспитываешь? Ему уже десять, он кое-что понимает. Нельзя быть с ним слишком мягкой и всё время подстраиваться под него; что нужно, то нужно говорить прямо, — наставительно сказала старшая госпожа Ли. — В семье Ли нельзя оставлять такие лазейки, чтобы кто-то мог ими воспользоваться.
— Да, старшая госпожа, я виновата. Потом я непременно научу Жунь-гэ как следует, — поспешно пообещала Ли Цзиньхуа. На самом деле даже без распоряжения старшей госпожи она обязательно объяснила бы Жунь-гэ, что и как. Если с первого раза не поймёт — скажет второй. И так до тех пор, пока он не запомнит. То, что натворил Жунь-гэ на этот раз, было слишком серьёзно. Она и правда перепугалась. Покушаться на хранилище туши — за такое, случись это в молодые годы старшей госпожи, изгнанием из семьи Ли дело бы не ограничилось.
— Ладно, раз поняла — и довольно. Впредь такого быть не должно. На этот раз оставим как есть, — кивнула старшая госпожа Ли. Потом добавила: — Что до Жунь-гэ, он хоть и мал, но ему уже десять. Он всё же кое-что понимает. Сегодня на всю ночь пусть остаётся в хранилище туши. Что ни говори, а раз виноват — значит виноват. Пусть почувствует, чем это оборачивается. Посидит одну ночь, пропустит два приёма пищи — не умрёт.
С этими словами старшая госпожа Ли поднялась. Ю-гэ снова подхватил её под руку и проводил обратно.
Было ясно, что сегодня ночью выпускать Жунь-гэ никто не собирался.
Чжэньнян вместе с Ли Цзиньхуа проводила старшую госпожу Ли до дверей.
Когда она отошла уже далеко, Ли Цзиньхуа не выдержала и расплакалась. Жунь-гэ ведь ещё совсем маленький, и запереть его в хранилище туши на всю ночь… Это было бы невыносимо. Но оспаривать власть старшей госпожи Ли она не смела, тем более что Жунь-гэ на этот раз и впрямь зашёл слишком далеко.
Подумав об этом, Ли Цзиньхуа с силой вытерла слёзы:
— Этот проклятый Ван Цзиньцай… Я с ним сражусь до конца!
Сказав это, она впервые за долгое время выглядела по-настоящему решительной, и уже было собралась идти разбираться с Ван Цзиньцаем.
— Тётушка, уже поздно. Идите завтра. Только не к дому Ван Цзиньцая, а сразу на улицу Четырёх сокровищ, в тушечную лавку семьи Тянь. Поднимите там шум, чтобы дело разошлось по всему Хуэйчжоу. Тогда Ван Цзиньцай станет осторожнее и уже не посмеет снова зариться на Жунь-гэ, — сказала Чжэньнян.
История с Жунь-гэ была не только делом Ван Дэцая: в ней, без сомнения, была и доля Чуньчжи, а возможно, и японцы тоже были замешаны. Чжэньнян вспомнила, как перед отъездом из Нанкина заметила нынешние связи семьи Тянь с японцами. В общем, тут следовало быть настороже. А если уж поднимать шум, то это к лучшему. Покушаться на рецепты туши в мире тушечников считалось тяжким табу. Если дело выйдет наружу, Чуньчжи и Ван Цзиньцай хотя бы поостерегутся.
Выслушав объяснение Чжэньнян, Ли Цзиньхуа тяжело кивнула. Потом она опустилась на каменную ступень и спрятала лицо в ладонях. Чжэньнян, конечно, понимала, что тётушка Цзиньхуа просто до смерти переживает за Жунь-гэ.
Чжэньнян посмотрела на уже совсем чёрное небо и подумала о том, что Жунь-гэ сидит взаперти с самого полудня. Десятилетний ребёнок один, в темноте. Если он ещё и всю ночь проведёт там в одиночестве, мало ли что у него в голове потом случится. Подумав, она повернулась к тётушке Цзиньхуа:
— Тётушка, сходите, приготовьте Жунь-гэ что-нибудь из того, что он любит. А я потом отнесу ему и побуду с ним.
В хранилище туши никому входить не позволялось. Теперь, кроме старшей госпожи Ли, свободно заходить и выходить оттуда могла только Чжэньнян.
— Это… нельзя. А старшая госпожа… — Ли Цзиньхуа покачала головой. Она не могла позволить, чтобы из-за истории с Жунь-гэ пострадала ещё и Чжэньнян.
— Ничего страшного. Я могу входить в хранилище туши и выходить оттуда. К тому же старшая госпожа сказала только, что Жунь-гэ нужно запереть там на одну ночь, но не говорила, что к нему нельзя войти и побыть рядом, — сказала Чжэньнян.
— А… хорошо… тогда хорошо… — услышав слова Ли Чжэньнян, Ли Цзиньхуа наконец немного успокоилась. Она поспешно вернулась в шестую ветвь, приготовила немного еды, сложила всё в пищевой короб и принесла обратно.
Чжэньнян предупредила свою бабушку и мать, затем взяла короб с едой и направилась к хранилищу туши. Ли Цзиньхуа пошла следом.
— Тётушка Цзиньхуа, вам нельзя входить в хранилище туши. Лучше вернитесь в комнату и как следует отдохните, — сказала Чжэньнян.
— Не буду отдыхать. Ты внутри побудешь с Жунь-гэ, а я снаружи побуду с вами. Если сын невоспитан — вина отца. У этого ребёнка нет отца, значит, вина лежит на мне, его матери. Поэтому, раз он несёт наказание, я тоже не могу его избежать, — ответила Ли Цзиньхуа.
Чжэньнян увидела, что она говорит твёрдо, и больше не стала её уговаривать. Впрочем, так, пожалуй, было даже лучше. Если Жунь-гэ увидит, что Ли Цзиньхуа вместе с ним принимает наказание, он хотя бы яснее поймёт, к чему привёл его поступок. И в будущем, если снова случится что-то подобное, он уже задумается.
Так они дошли до буддийского зала. Старшая госпожа Ли всё ещё сидела там в тишине. Чжэньнян с улыбкой поздоровалась с Седьмой бабушкой, затем открыла дверь хранилища туши и вошла внутрь с пищевым коробом.
Старшая госпожа Ли сделала вид, будто ничего не заметила. Очевидно, поступок Чжэньнян она молчаливо одобряла.
А Ли Цзиньхуа опустилась на колени рядом со старшей госпожой Ли и вместе с ней стала сидеть в тишине.
Ли Чжэньнян вошла в хранилище туши. Внутри стояла сплошная темнота. Она зажгла стоявший сбоку светильник и некоторое время искала, пока наконец не увидела Жунь-гэ: он одиноко сжался в углу, весь дрожа.
На вид он был словно между сном и явью, до того измучился, что уже почти не соображал.
— Жунь-гэ, Жунь-гэ… — Чжэньнян присела перед ним и легонько потрясла его за плечо.
Только тогда Жунь-гэ поднял голову. Увидев Чжэньнян, он вдруг разрыдался во весь голос. С полудня и до этого часа он просидел взаперти; душа у ребёнка уже была на грани. Теперь, увидев Чжэньнян, он уж не помнил все дурные слова, которые Ван Цзиньцай нашёптывал ему о ней. В этот миг он чувствовал только одно: эта старшая сестра роднее ему, чем когда-либо. И потому заплакал так жалобно, так обиженно, что сердце сжималось.
Глядя, как он плачет, Чжэньнян, наоборот, немного успокоилась.
Хорошо. Хорошо, что плачет. Значит, ещё может выплакаться.
— Давай. Это ужин, который приготовила тебе мать. Сначала поешь, — сказала Чжэньнян и открыла пищевой короб.
Стоило Жунь-гэ почувствовать запах еды, как глаза у него сразу загорелись. К тому же живот у него в этот миг уже громко урчал от голода. Он взял миску с рисом и принялся есть. Через несколько мгновений миска была вычищена так, будто по ней пронёсся ураган. Малыш сыто икнул, и силы к нему понемногу вернулись.
— Сестра, почему мы не выходим? — только теперь спросил Жунь-гэ. На ресницах у него всё ещё висели слёзы.
— Сегодня тебе придётся провести здесь всю ночь. Понимаешь почему? — серьёзно спросила Чжэньнян, глядя на него.
Она решила воспользоваться этой ночью и как следует поговорить с мальчишкой.
Услышав слова Ли Чжэньнян, Жунь-гэ побледнел. Лишь спустя некоторое время он тихо сказал:
— Я сделал плохое. Седьмая бабушка заперла меня здесь, чтобы наказать.
Он ведь не был совсем уж ничего не понимающим ребёнком. Когда он вошёл в хранилище туши и услышал, как снаружи щёлкнул замок, то, конечно, понял, что это Седьмая госпожа заперла его внутри.
— Раз ты знал, что это плохое дело, почему всё равно сделал? — продолжила спрашивать Чжэньнян.
Жунь-гэ опустил голову. Долго молчал, а потом снова поднял её; глаза у него были красные.
— У всех есть отец, а у меня нет. Я хотел, чтобы отец вернулся. Отец сказал, если я достану рецепт туши семьи Ли, он сделает хорошую тушь, проявит способности, и тогда старшая госпожа позволит ему вернуться.
— Твой отец не сможет вернуться в семью Ли. Есть у него способности или нет — к семье Ли это уже не имеет отношения, потому что твой отец подвёл твою мать. Но даже если пока оставить это в стороне… когда ты решился на этот поступок, ты подумал о матери? Если бы ты забрал рецепт туши, всё пришлось бы вынести ей. Как бы твоя мать потом держалась в семье Ли?
Чжэньнян нахмурилась, а затем указала рукой на дверь:
— Ты знаешь? Твоя мать сейчас стоит на коленях за этой дверью. Она вместе с тобой принимает наказание.
— Я… Это моя вина. Мама тут ни при чём… — личико Жунь-гэ потемнело от стыда, он растерялся и не знал, что делать.
— Но ты всё ещё ребёнок. Ты многого не понимаешь. А значит, за твои ошибки, конечно, должна отвечать твоя мать, — сказала Чжэньнян.
— Я… — Жунь-гэ не знал, что ответить. В сердце его волна за волной поднималось раскаяние.
— Жунь-гэ, я знаю, ты скучаешь по отцу, и в этом нет ничего неправильного. Но дела взрослых не так просты. Ты ещё мал, многого пока не можешь понять. Поэтому сейчас не вмешивайся во взрослые дела. То, что ты должен делать, — это учиться, понимать правила, постигать, как быть человеком. А когда вырастешь и сумеешь отличать правду от неправды, тогда уже решишь, как поступать. Понимаешь? — сказала Чжэньнян.
— Угу.
Жунь-гэ поднял глаза и посмотрел на Чжэньнян. Через некоторое время он тяжело, решительно кивнул.
Как бы там ни было, сегодняшний урок он запомнил надолго. Да, он скучал по отцу, но за все эти годы отец для него всё-таки оставался чем-то смутным, далёким, почти призрачным. А теперь из-за его собственного поступка мать вместе с ним несла наказание.
И к этому мгновению отец, естественно, отошёл на второй план.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
