К этому времени снаружи уже распогодилось: тучи разошлись, дождь прекратился. Чжэньнян как раз дочитала счётные книги до последней страницы, затем прикрыла глаза, чтобы немного собраться с мыслями.
В душе она размышляла так: на бумаге, разумеется, всё выглядело безупречно. Настоящая проблема была в другом — в Нанкине, похоже, развелось уж слишком много всевозможных налогов и поборов. Некоторые из этих сборов Чжэньнян прежде даже по названию никогда не встречала.
Если верить этим записям, выходило, что в Нанкине, кроме императорских лавок, ни один торговый дом вообще не мог бы вести дело с прибылью.
Вот потому-то все эти строки — аккуратные, ясные, словно бы безупречные — на самом деле и были самым большим изъяном.
Думая об этом, Чжэньнян невольно постукивала указательным пальцем по столу.
Поодаль сидела госпожа Фан вместе с Хуаэр.
Тут госпожа Фан бросила дочери взгляд, велев долить Чжэньнян чаю. Хуаэр на цыпочках подошла, осторожно наполнила её чашку горячей водой и украдкой взглянула на двоюродную сестру.
Вообще-то ей казалось, что эта старшая сестра примерно её ровесница. Но стоило оказаться рядом с ней вот так, лицом к лицу, как почему-то становилось немного не по себе, будто сидишь не перед девушкой своих лет, а перед кем-то старшим.
Хотя утром, когда она видела, как сестра смеётся и болтает рядом со Второй тётушкой, та казалась ей самой обычной девочкой её возраста.
Словом, Хуаэр было ужасно любопытно наблюдать за этой двоюродной сестрой.
— Спасибо, сестрица, — Чжэньнян открыла глаза и чуть прищурилась в улыбке.
Хуаэр с облегчением выдохнула. Давящее ощущение тут же исчезло. Она тоже сжала губы в улыбке и вернулась на своё место рядом с матерью.
Чжэньнян отпила чаю, смочила губы и обратилась к госпоже Фан:
— Тётушка, вам не кажется, что в Нанкине уж слишком много налогов? Некоторые из них, насколько я понимаю, даже не входят в обычную налоговую систему. И ещё эти «основное и добавочное серебро» — добавочное выходит больше основного вдвое. Разве с этим всё в порядке?
Так называемое «основное и добавочное серебро» состояло из двух частей: основного сбора и добавочного.
Основное серебро — это установленный двором твёрдый налог, который взимался в соответствии с имуществом торгового дома. Но в Великой Мин оценка налоговых чиновников зависела от того, сколько они собирали: собрал больше — получишь лучшую аттестацию и легче продвинешься по службе; собрал мало — недолго и в немилость попасть. Так и возникло «добавочное серебро» — то есть дополнительные суммы, которые местные налоговые чиновники взимали сверх нормы.
Но как ни крути, если добавочный сбор превышает основной более чем вдвое — это уж совсем неслыханно.
— Ах, Чжэнь-гунян, вы просто не знаете, — тут же заговорила госпожа Фан. — В Нанкине чего-чего, а чиновников хоть пруд пруди. В северной столице ещё, может, и думают, как государю службу облегчить да народу добро сделать, а здесь, в нанкинских ведомствах, сплошь одни дармоеды: только едят и ничего не делают
— А расходов у них, между тем, уйма. Особенно этот местный налоговый смотритель, как начнёт собирать подати, так словно свинью режет. За эти годы из тех, кто снимал у нас лавки, разве что одна аптекарская лавка держится на месте, а остальные меняются чуть не каждый год. Главная беда — налоги не по силам. А та аптекарская, говорят, с покровителями, вот налоговый смотритель и не смеет их тронуть. Нам-то до такого далеко, вот и выходит, что многие поборы перекладывают на наш дом. Особенно несколько лет назад, когда большая вода размыла дамбу, — с одного нашего дома только на её починку содрали восемьсот лянов серебра. А потом ещё прибавили служебный сбор, и всего вышло тысяча двести. И ни единой расписки не дали! Говорят, всё это в конце концов осело в кармане самого господина налогового смотрителя. А мы что? Даже пикнуть не можем. Мне ведь тоже живётся нелегко, Чжэнь-гунян … Если не верите, можете справиться у Гэ-сюньцзяня, у него, должно быть, записи сохранились.
— Я только спросила, — с улыбкой ответила Чжэньнян, ставя чашку на стол. — Зачем же тётушка так жалуется? Когда я уезжала, Седьмая бабушка говорила мне, что в Нанкине над вами столько начальства, что вашей семье и правда пришлось несладко. За эти годы у вас есть и заслуги, и труды.
— Ах, о заслугах мне и говорить неловко, — тут же скромно подхватила госпожа Фан, заметно успокоившись. — Разве что одни труды.
— Тётушка слишком скромна. Что ж, счётные книги пока останутся у меня. Чуть позже их ещё должна посмотреть Вторая тётушка.
— Хорошо. Тогда я пойду вниз, — поднялась госпожа Фан. — Там у склада во дворе всё ещё шумят, надо взглянуть.
— Идите, — кивнула Чжэньнян.
Госпожа Фан взяла Хуаэр за руку и вышла.
Глядя им вслед, Чжэньнян покачала головой.
Слова госпожи Фан звучали вроде бы правдоподобно, но Чжэньнян знала: да, налоговые евнухи в Мин и впрямь были жадны до крайности, однако, пообщавшись прежде с евнухом Янем, она уже понимала — в тех делах, что касались внешней законности, они не осмеливались творить что попало. Особенно в таких вещах, как целевые поборы на дамбы или то самое «основное и добавочное серебро».
Именно на этих статьях, конечно, легче всего было нажиться, но именно поэтому они и были самыми опасными. За такими сборами следили особенно строго.
Стоило только принять подобные деньги, как тут же оформляли тройной комплект документов.
Прямо как в более поздние времена с налоговыми квитанциями: один экземпляр оставался у торговца, один — в налоговом ведомстве, ещё один уходил в Министерство доходов. Каждый год цензоры-надзиратели сверяли корешки. Как же могло быть так, как говорила госпожа Фан, чтобы не выдали даже расписки? Стоило кому-нибудь подать жалобу, и люди из налогового управления сами бы не знали, как выпутаться.
А там ведь тоже не дураки сидели. Способов тянуть деньги хватало и без этого. Незачем было рисковать на таких заметных статьях — именно тут легче всего попасться.
В этот момент вошла госпожа Хуан.
— Чжэньнян, дождь кончился. Давай съездим к твоей тёте.
— Хорошо, Вторая тётушка, — кивнула Чжэньнян.
Она позвала Сяо-я, велела взять приготовленные подарки для дома тётки, а потом отправила Эргоу запрягать повозку.
Этот Эргоу, если уж говорить начистоту, кроме изготовления туши ни на что путное в ремесле был не способен, зато во всём остальном, казалось, умел понемногу всё. Даже повозкой правил вполне ловко.
— Эргоу, проедь сначала мимо главного входа, — сказала Чжэньнян, помогая госпоже Хуан подняться в экипаж, а затем сама с Сяо-я тоже села внутрь.
— Сделаем! — бодро отозвался Эргоу и тронул повозку, щёлкнув кнутом с вполне приличной сноровкой.
Стоило свернуть за угол, и они оказались у фасада лавок. Чжэньнян приподняла занавеску экипажа и выглянула наружу. Так и есть: одна за другой подъезжали повозки, на них грузили товар и увозили прочь. Неподалёку распоряжался какой-то смуглый чернолицый мужчина лет сорока.
Вероятно, это и был тот самый сюньлань Гэ.
А вот Гэ Цюцзе на него совсем не походила.
В этот миг сюньлань Гэ тоже посмотрел в сторону повозки. Взгляд его скользнул по Чжэньнян — девчонка лет шестнадцати-семнадцати, на первый взгляд ничего особенного, — и он не придал ей значения.
Но стоявшая рядом Гэ Цюцзе уже заметила её и тихо сказала отцу на ухо:
— Отец, это и есть Чжэнь-гунян.
— Она? — нахмурился Гэ-сюньлань.
Значит, вот эта тихая на вид, изящная, негромкая девчонка — не сказать чтобы ослепительная, не сказать чтобы броская, — вот она-то и заставила его, даже не заметив того, споткнуться на ровном месте, одним ударом пустив прахом весь его тщательно выстроенный расчёт.
От этой мысли лицо его потемнело ещё сильнее.
А повозка уже проскользнула мимо.
Дом тётки Чжэньнян стоял неподалёку, на улице Саньшань. Здесь селились в основном богатые семьи, а ещё встречались частные усадьбы отпрысков императорского рода.
Очень скоро повозка остановилась у ворот.
Двустворчатые ворота были покрыты тёмно-красным лаком цвета спелого финика; у входа, охраняя дом, сидели два каменных льва, а на створках висели медные кольца в форме тигриных голов. Для Хуэйчжоу такой дом выглядел бы весьма внушительно, но в Нанкине, в окрестностях улицы Цзюйбао, подобное считалось делом довольно обычным.
Сяо-я первой спрыгнула на землю, помогла сойти Чжэньнян и госпоже Хуан, а Эргоу тем временем подошёл к воротам и постучал.
Привратник, услышав, что прибыли родные госпожи из Хуэйчжоу, поспешно велел доложить внутрь.
Вообще-то в таком случае и людей, и повозку можно было бы сразу провести во двор. Но в последнее время он слышал, как старухи из внутренних покоев перешёптывались, будто госпожа не раз с досадой поминала родню из отчего дома и немало их бранила. Потому он и не посмел распоряжаться самовольно.
— Приветствую Вторую тётушку, — с радостным лицом вышла им навстречу старшая невестка дома Хань, госпожа Чэнь.
Она поклонилась госпоже Хуан, а потом взяла Чжэньнян под руку и, слегка отстранившись, оглядела её с головы до ног:
— Так это и есть сестра Чжэньнян? Какая же ты ладная да светлая.
— Вы меня, старшая невестка, захвалили, — весело ответила Чжэньнян. — Я уж теперь, того и гляди, на небо взлечу. Придётся вам лестницу подставлять, а то не спущусь, и тогда уж пеняйте на себя.
У госпожи Хань, урождённой Ли, было двое сыновей. Старший, Хань Сун, уже понемногу принимал на себя семейную торговлю шёлком и чаще бывал в разъездах, чем дома. Младший, Хань Бай, прежде жил при одном старом цзюйжэне из родни Ханей, обучаясь у него, а теперь уже имел степень сюцая и продолжал учёбу в академии, готовясь в следующем году держать экзамен на цзюйжэня.
Госпожа Чэнь как раз и была женой старшего сына, Хань Суна. Она тоже происходила из купеческой семьи, обычно помогала свекрови вести хозяйство и потому пользовалась её расположением.
Что до второго брата, Хань Бая, он ещё не был женат. Когда-то Чжэньнян слышала от Седьмой бабушки, что её старшая тётка мечтает вывести сына на чиновничью дорогу. А раз так, то лучше всего было бы породниться с семьёй чиновников.
Правда, сыну купца взять в жёны дочь чиновника было почти невозможно, разве что Хань Бай в этот раз действительно сдаст экзамен на цзюйжэня. Иначе надежды почти никакой.
Чжэньнян и от матери как-то слышала, что Седьмая бабушка некогда подумывала сватать её за Второго троюродного брата. Хорошо ещё, что старшая тётка на это не согласилась. Иначе Чжэньнян пришлось бы несладко: вздумай она отказаться — мать с неё шкуру бы спустила; а согласиться на брак между братом и сестрой она никак не могла.
К счастью, теперь всё это осталось в прошлом, и каждая сторона жила себе спокойно.
Но больше всего в семье Хань Чжэньнян уважала своего дядю, того самого, о котором столько говорили. Хань Игуй, хоть и был человеком состоятельным, не держал при себе ни одной наложницы.
Когда-то он начинал простым торговцем грубым полотном. Потом смекнул, что на туши Ли можно хорошо заработать, и стал чуть ли не каждый день ходить в лавку семьи Ли, прося отпустить ему товар на продажу.
А тушь Ли в ту пору была податной тушью; такому мелкому торговцу, как Хань Игуй, никто и помыслить не дал бы взять её на реализацию. Но он упрямо, в дождь и в ветер, день за днём являлся в тушечную лавку Ли, пока наконец не растрогал старого господина Ли. Только тогда тот согласился отпускать ему товар.
Так Хань Игуй и заработал своё первое состояние. За несколько лет скопил кое-какой капитал. А потом в Хуэйчжоу пошёл бум шелководства, и он вовремя разглядел прибыль в торговле шёлком-сырцом. Переключился на это дело — сперва начал с закупки коконов, потом шаг за шагом вошёл в скупку шёлка-сырца, а в итоге стал одним из торговцев шёлком при Нанкинском ткацком управлении. А это уже означало опереться на большое дерево и укрыться в его тени.
Когда-то старый господин Ли и выдал за него свою единственную дочь именно потому, что видел: человек он работящий, выносливый и основательный. Но перед свадьбой заставил Хань Игуя дать слово: если только у него будут сыновья, наложниц он брать не станет.
Хань Игуй согласился и за все эти десятилетия слова не нарушил. Говорили даже, что он не только не держал наложниц, но и вина у певичек и куртизанок не пил.
Это и впрямь было редкой добродетелью.
— Ха! А ведь говорили, ты у себя дома до старости просидишь и носу никуда не высунешь. Кто бы подумал, что ты и вправду до Нанкина доберёшься! Тем лучше, теперь мы с тобой вдоволь наговоримся, — донёсся в этот миг голос госпожи Хань.
Старшая тётка тоже вышла навстречу. Ещё издали увидев госпожу Хуан, она вся расцвела улыбкой, радушно позвала её в дом, но при этом даже краем глаза не взглянула на Чжэньнян, так и оставила её стоять словно пустое место.
Чжэньнян лишь коснулась пальцами кончика носа.
Такого она, по правде, и ожидала. Видно, тётка всё ещё не простила ей того случая с отказом занять денег.
Свекровь могла позволить себе подобное, но госпожа Чэнь не имела права нарушить приличия. Потому она с улыбкой обратилась к Чжэньнян:
— Ты у нас впервые. Пойдём, я покажу тебе дом. Впереди есть маленький деревянный павильон, твоя старшая тётушка специально велела посадить там несколько кустов пионов. Сейчас они как раз в бутонах, пойдём посмотрим.
— Это как раз стоит увидеть, — согласилась Чжэньнян.
И они вместе обошли усадьбу Ханей.
По законам Великой Мин в городе запрещалось устраивать настоящие сады-парки, но маленькие садики при домах, конечно, были у многих. Главный дом Ханей представлял собой просторную усадьбу с передними и задними покоями; сбоку примыкал отдельный восточный дворик, а за домом стоял небольшой деревянный павильон. Всё это соединялось крытыми галереями с поворотными проходами, а передний и задний дворы придавали усадьбе заметный оттенок садового стиля Хуэйчжоу. Дом выглядел очень внушительно.
Сейчас в главном доме жили тётка с дядей, а также их старший сын с женой. Боковой дворик отвели второму сыну, чтобы тот мог в тишине заниматься учёбой. А задний павильон обычно служил для приёма гостей.
Когда, обойдя усадьбу, Чжэньнян вместе с госпожой Чэнь вернулась к деревянному павильону, она неожиданно увидела перед ним, за каменным столом, двух мужчин средних лет. Те сидели друг против друга, пили чай и беседовали. Один был одет почти как деревенский хозяин, но глаза у него блестели так живо и проницательно, что недооценить его было невозможно.
А второго Чжэньнян узнала сразу — это был тот самый господин, что ехал с ними на одном судне в Нанкин и разбирался в медицине.
— Чжэньнян, это твой старший дядя по отцу, — представила госпожа Чэнь мужчину в простой одежде.
— Приветствую, дядюшка, — поспешно поклонилась Чжэньнян.
— Полно, полно, без церемоний. Свои же люди, — весело сказал тот, улыбаясь во весь рот.
По натуре он был человек открытый и прямой, но в его глазах уже мелькнуло лёгкое одобрение.
В нынешние времена люди привыкли судить по одежде, а не по человеку. Хань Игуй прекрасно знал: всякий незнакомец, завидев на нём этот крестьянский наряд, неизбежно посмотрит свысока. Но эта девочка из Хуэйчжоу — нет. Поклонилась как положено, да ещё и с лёгкой теплотой. Для родственников, что нечасто видятся, лучшего тона и не придумать.
Немного сердечности, чтобы не показаться чужой. Немного сдержанности, чтобы не быть навязчивой. По одному такому поклону уже можно было понять: девушка держит себя правильно и выросла порядочной. И, главное, глаз у неё верный.
Впрочем, Хань Игуй и не подозревал, что для Чжэньнян люди с большими деньгами, одевающиеся нарочно неброско, вовсе не были чем-то удивительным. В прошлой жизни ей однажды довелось везти тушь своей семьи на товарную выставку, где она познакомилась с южным магнатом, разводившим змей: состояние — на сотни миллионов, а сам в простых матерчатых туфлях, в потёртой куртке и с клетчатой хозяйственной сумкой в руке. Скольким же людям он тогда обрушил все представления о богатстве.
Так что крестьянская одежда Хань Игуя нисколько не могла сбить её с толку.
В этот момент и тот господин тоже заметил Чжэньнян и с улыбкой кивнул ей.
— Здравствуйте, учитель, — сказала она.
Тогда, на судне, они не обменялись именами, поэтому обратиться к нему иначе она не могла.
— Здравствуй, гунян, — мягко ответил он, а потом добавил: — Кстати, в тот день, когда мы сошли на берег, ты ушла так быстро, что супруги Ли потом ещё долго тебя искали.
Увидев на лице Чжэньнян недоумение, он пояснил:
— Те самые супруги Ли, которых ты тогда спасла своей лекарственной тушью.
— А-а, — только теперь поняла Чжэньнян и кивнула.
— Лекарственной тушью спасла человека? И что это за история такая? — с любопытством спросил Хань Игуй.
Тогда тот господин пересказал ему случай на судне. Хань Игуй слушал и всё больше кивал, а уважения к Чжэньнян в его глазах стало ещё больше.
Потом он, усмехнувшись, спросил:
— А знаешь ли ты, Чжэньнян, кто этот господин?
По тому, как они говорили, было ясно, что прежде они были лишь случайными попутчиками.
— Я как раз хотела осмелиться спросить, — почтительно ответила Чжэньнян.
— Это господин Цзунлинь, глава купеческой гильдии Хуэйчжоу, а ещё — двоюродный младший брат самого господина Ху, — со смехом объявил Хань Игуй.
— Ну будет тебе, не говори так, — замахал рукой господин Цзунлинь. — Кто знает, долго ли мне ещё оставаться на этом месте. Да и потом, хоть я пока и глава гильдии, нынче мои слова мало кто слушает.
При этом лицо его по-прежнему сохраняло спокойную, учёную мягкость.
Чжэньнян, конечно, понимала, о каком «господине Ху» говорит её дядя. Речь шла о прославленном полководце, боровшемся с японскими пиратами, — Ху Цзунсяне. Только вот в прошлом году Ху Цзунсянь покончил с собой в тюрьме.
А значит, нетрудно было догадаться, что и положение господина Цзунлиня в купеческой гильдии теперь стало весьма шатким.
И всё же Чжэньнян и вправду не ожидала, что этот господин окажется купцом. По его мягким манерам и благородной осанке он скорее походил на учёного, чем на торгового человека.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
