Двадцать седьмого августа император Тан вернулся с триумфом в столицу. Генерал Сюй Су, совершивший большие заслуги в подавлении мятежа, продолжил с войсками искоренять мятежников. Кровь, начиная с гор Мэйшань на юго-западе, извилистой линией растекалась по всей земле Баньян Тана.
Четвёртого сентября Император издал указ, половину имущества, конфискованного у кланов юго-запада, распределить поровну между провинциями и округами, пострадавшими в этой войне, а также отменить налоги на юго-западе на пять лет, позволив землям юго-запада оправиться и восстановиться. За короткое время репутация Ли Цэ достигла вершины. Эти люди, потерявшие в войне дома и родных, внезапно узнали, что ещё могут выжить, все были тронуты до слёз, благодаря Императора за небесную милость.
Девятого сентября, Чу Цяо с Пинъанем, Доджи и другими, снова отправились в путь, переправились через Ханьшуй на лодке и направились в Танцзин.
Баньян Тан оставался Баньян Таном, небо синее, облака белые, тёплый ветер по-прежнему дул, только те воины, что погибли на поле боя, уже никогда не увидят этого.
Пятнадцатого сентября луна за окном была круглой, словно нефритовая пластинка высшего качества. Среди платанов за пределами дворца летали бесчисленные светлячки легко кружась и мерцая бледно-голубым светом.
Весь дворец был холодным и безлюдным, сверху донизу висели белые занавеси, бледные свечи заменили прежние дворцовые фонари, излучая мягкий свет.
Она медленно шла позади стражников. Дворец Цзиньу всё так же был велик, но, лишившись ночных песен и нежных мелодий, соблазнительных талий и нежных рук, этот величественный дворец внезапно показался таким пустым.
Вышивка стрел на манжетах терлась о края одежды, издавая шелестящий звук. Ночь была слишком тихой. Вороны пролетали над головой. Подняв взгляд, можно было лишь увидеть стражей-зверей, сидящих на высоких карнизах. Беспредельные сумерки рассеивались, словно туман. Под мрачными соснами и кипарисами курился благовонный дымок. Чу Цяо опустила глаза, смутно услышала напеваемые монахами сутры, словно доносящиеся издалека, с другой стороны неба, отчего на душе становилось пусто.
Покои Михэ не сильно изменились. Непрерывно тянущиеся платаны, ночной пруд с лотосами, а трель цикад становилась всё протяжнее. Бледный лунный свет проникал сквозь белую оконную бумагу. Несколько окон на западе были распахнуты настежь. Влажный ветер снаружи врывался, неся сырость. По залу развевались сине-белые занавеси. Старый колокольчик висел у окна, время от времени издавая звонкие звуки, всё ещё чистые, словно песня, ломающая лёд.
Ли Цэ сидел среди тех сине-белых занавесей. Маленький столик из чёрного дерева, две маленькие подушки для сидения, яшмовый кувшин цвета молодой травы, две прозрачные фарфоровые чашечки для вина.
Синие шёлковые занавеси колыхались на ветру, время от времени касаясь пустого и безмолвного зала. У Ли Цэ чёрные волосы были распущены, на нём был тёмно-фиолетовый парчовый халат с вышитыми сине-зелёными облачными узорами, переплетающимися, тонко сшитыми, слоями особыми императорскими стежками. Лицо белое, как нефрит, отражая лунный свет, он спокойно сидел там, словно неподвижная картина.
Чу Цяо стояла у входа, опираясь рукой на синюю колонну, в этот момент даже не зная, как подойти.
Ночной ветер поднял шёлковую занавесь. Ли Цэ под лунным светом повернулся, лицо ясное, глаза слегка прищурены, всё тот же хитрый вид лисы и, с лёгкой улыбкой, сказал ей.
— Ты пришла.
Эти слова были спокойными, но заставили сердце Чу Цяо сжаться. Она смотрела на него, чувствуя, что он всё такой же, каким был, когда она уезжала, шутливый, озорной, проказливый, но способный видеть суть во всём.
Годы стремительно уходили, столько событий происходило одно за другим, так быстро, что она не могла прийти в себя. Сейчас, глядя на него, она смутно чувствовала некоторую отчуждённость, но и некоторую сердечную боль.
Подойдя, она опустилась рядом с Ли Цэ, сжала уголки губ, глаза стали кислыми и влажными.
Но, Ли Цэ с улыбкой потрепал её по волосам, как обычно, намеренно растрепав её аккуратную причёску, смеясь, сказал.
— Что за траурное лицо? Я ведь ещё не умер.
Чем больше он так улыбался, тем печальнее становилось на сердце у Чу Цяо. Она насильно выдавила улыбку, кивнув, сказала.
— Главное, что всё в порядке.
Окна были полузакрыты, едва виднелись цветущие снаружи последние чистые лотосы в пруду.
Ли Цэ опустил голову, спокойно ощупывая сложные узоры на краю чашечки для вина.
— Он был мятежником и предателем, его нельзя хоронить в императорской гробнице. Я похоронил его на горе Лофушань.
Порыв свежего ветра ворвался внутрь, колокольчик на окне издал серию звуков. Подняв голову, она увидела, что на колокольчике вырезаны замысловатые и изящные узоры, по краям украшения в виде ажурных узоров цветов «хэхуань» (символа супружеского счастья), нарисованы тонкой золотой пудрой. Даже после многих лет ветра и солнца цвета всё ещё яркие.
Ли Цэ отпил маленький глоток. Его взгляд был спокойным, голос ровным, он спокойно сказал.
— Фу-эр тоже похоронена там.
Он поднял голову, уголки губ были ясными, выражение туманным, но во взгляде был лёгкий свет, подобный утренней заре.
— Не смогли жить вместе, но могила общая, не зря же он, в конце концов, вступил в этот последний бой без оглядки.
В зале воцарилась тишина. Чу Цяо сидела рядом с Ли Цэ, спокойно сопровождая его, выпивая чашку за чашкой. Она не села на то место напротив, потому что знала, оно не для неё.
Одинокий фонарь и ясная луна. Он ждал человека, который никогда не придёт.
— Я знал, что он взбунтуется.
Ли Цэ говорил сам с собой. Чу Цяо не издала ни звука. Она знала, что сейчас ему не нужен чей-то ответ, нужно лишь, чтобы кто-то спокойно слушал.
— Я ждал его много лет, но у меня также была надежда, что ему вдруг расхочется бунтовать.
Ли Цэ самокритично улыбнулся, опрокинул чашку с вином, повернулся к Чу Цяо и с улыбкой сказал.
— Знаешь, Ли Ло с детства был не таким умным, как я, в военном искусстве и боевым навыкам уступал, лишь стихи были лучше. В детстве он говорил, что хочет, когда вырастет, собрать всех современных учёных, найти место с красивыми пейзажами, основать учреждение и составить самую подробную историю Симэна.
Его брови слегка нахмурились. Лунный свет сквозь окна, затянутые простой тканью, просачивался, падая на его красивое лицо. Он спокойно сказал.
— На самом деле он не знал, что, став наследным принцем, я уже построил исторический павильон для него в Аньцине. Жаль только, после смерти Фу-эр не было возможности сказать ему.
Его брови внезапно плотно сдвинулись, в голосе прозвучала доля скрытой ненависти, так сильно выдавив из зубов несколько слов.
— Как ты думаешь, почему он обязательно должен был бунтовать?
Чашечка для вина с треском разломилась пополам. Острый край яшмы вонзился в перепонку между большим и указательным пальцами, алая кровь брызнула, словно прекрасные цветы китайской яблони.
Чу Цяо вдруг вспомнила много лет назад, как прямо под этим дворцом, под осенним платаном, мужчина в синем халате спокойно стоял там, мягким взглядом говоря ей: «Я — ван Ло».
Смутно, в запылённом углу, ветерок поднял водную рябь лет. Время обратилось вспять на много-много лет назад, когда трое маленьких детей играли и бегали в этом пустом безмолвном зале. Их смех был похож на тёплый ветер июня, развеявший густые туманы этого холодного и безлюдного дворца, разрушивший этот коварный и тёмный императорский дом.
…
«Фу-эр, мы же договорились, что сегодня будешь моей женой, вчера и позавчера была его очередь, сегодня моя!»
«Не хочу!»
«Почему? Ты не держишь слово!»
«Просто не хочу!»
«Хм! Я скажу отцу-императору, сейчас же возьму тебя в жёны».
«Не хочу, не хочу, не хочу!»
«Ай! Мёртвая девчонка, как ты кусаешься?»
«Ладно, не ссорьтесь, пора идти на занятия в учебный зал».
«Брат Ло, наследный принц обижает меня».
«Какой брат? Надо говорить дядя! Дядя, Фу-эр заболела, кусается, я пойду в лазарет за придворным врачом, сегодня не могу на занятия».
…
Ночь была холодна, как вода. Былое великолепие и блеск постепенно рассеялись, остался лишь лёгкий чистый свет. Холодная луна, как иней, внезапно вызвала пронизывающий холод. В такой жаркий разгар лета кожа покрылась лёгкой рябью мурашек. Ветер поднялся по позвоночнику, наконец засев в сознании, сея роскошную унылость.
Ли Цэ выпил много вина, его стройная фигура пошатываясь вышла за ворота покоев Михэ. Он, казалось, похудел. Маленькими шажками, исчезнув среди платанов и лунного света. Чу Цяо стояла у окна, глядя на постепенно удаляющуюся, его спину, чувствуя лишь пустоту в сердце, словно разбитое ледяное озеро.
Борьба за императорскую власть всегда была жестокой и кровавой, либо ты умрёшь, либо я.
Так же, как между Яньбэем и Великим Да Ся, нет возможности примириться.
Она вдруг вспомнила Янь Синя, вспомнила свои чувства, когда он убивал господина У и других.
Возможно, обстоятельства немного отличались, но в конечном счёте всё была борьба за власть. Сейчас Ли Цэ будет печалиться и горевать из-за смерти вана Ло, а вот чувствует ли сейчас Янь Синь сожаление о содеянном тогда?
Отчаянный крик Хунхуань перед смертью и последние душераздирающие вопли армии Сишо на берегу Ханьшуй понемногу слились воедино, словно резкий рёв, бушующий в сознании.
Башня власти понемногу возвышалась, в конце концов лишь один человек мог взойти на неё, но перед этим должны пасть десятки тысяч людей, образуя ступени для продвижения вперёд.
На маленьком столике из чёрного дерева было несколько капелек воды, без аромата вина, под светом луны мерцали прозрачным блеском.
«Там висит связка колокольчиков, запылённая. Если у госпожи будет время, можно велеть слугам почистить. Осенний ветер прохладен, звон колокольчиков чист, очень приятен для слуха».
В сознании спокойно прозвучал мягкий голос.
Чу Цяо медленными шагами подошла, протянула палец, легко коснулась той связки колокольчиков. Внезапно с шорохом оборвалась нить, на которой висели колокольчики. Вся связка тут же упала, прямо в пруд Тайцинчи внизу, подняв белоснежные брызги и круги расходящихся волн.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
