Чэнь-лаофужэнь и Чжоу Исюань обменялись любезностями, после чего она, взяв её за руку, представила:
— Это твоя сань-цзюму…
Чжоу Исюань ещё раньше заметила Гу Цзиньчао, сидевшую рядом.
Незнакомая женщина, на вид не старше двадцати, с причёской замужней дамы, была удивительно красива. Девушка сразу догадалась, не новая ли это сань-цзюму. Она поднялась, поклонилась Гу Цзиньчао и с улыбкой произнесла:
— Я давно хотела встретиться с вами, вы действительно прекрасны!
Говоря это, она чувствовала в сердце лёгкую неловкость: на вид эта женщина была лишь на несколько лет старше её самой.
Гу Цзиньчао поднялась и вручила ей приготовленный подарок. Также она вежливо похвалила девушку в ответ.
Чжоу Исюань приоткрыла парчовую шкатулку и через узкую щель заглянула внутрь. Рассматривать подарки прямо в лицо дарителю не слишком прилично, но Чжоу Исюань это не беспокоило. Увидев внутри не обычное золото или серебро, а изящный сосуд из селадонового фарфора, она невольно вскрикнула:
— Сань-цзуму, что вы подарили? Какая необычная форма.
— Всего лишь розовая роса. Добавь каплю, когда будешь мыть голову или принимать ванну, аромат будет чудесным, — сказала ей Гу Цзиньчао.
Глаза Чжоу Исюань заблестели, она открыла флакон, вдохнула аромат и не захотела выпускать его из рук. Потянув Чэнь-лаофужэнь за руку, она нежно сказала:
— Цзуму, сань-цзуму такая добрая!
Чэнь-лаофужэнь выглядела так, будто разделяет эту гордость, и с улыбкой ответила:
— Конечно! В следующий раз попробуй приготовленный ею рис в лотосовых листьях1 — он невероятно ароматный.
Цзиньчао лишь слегка улыбалась.
С тех пор как она однажды приготовила для всех рис в лотосовых листьях, Чэнь-лаофужэнь при каждом удобном случае упоминала об этом, стоило кому-то похвалить невестку.
Хотя мать Чжоу Исюань была лишь дочерью от наложницы, она была единственной девочкой, выросшей подле Чэнь-лаофужэнь, поэтому их привязанность была глубокой. Чэнь-лаофужэнь тоже очень любила Чжоу Исюань. У девушки было двое старших братьев, которые всячески оберегали её. Потому характер её был простым и жизнерадостным.
Поговорив ещё немного, Чэнь-лаофужэнь лично проводила Чжоу Исюань к месту её временного проживания и велела всем остальным расходиться.
Видя, что уже темнеет, Цзиньчао велела малой кухне готовить ужин.
Сань-е сегодня задерживался, поэтому она решила немного почитать в кабинете. Снаружи без умолку стрекотали сверчки, а во дворе мелькали фигуры момо с деревянными тазами. Сквозь решётчатые окна Цзиньчао увидела Ван-мама, стоящую под навесом галереи и отчитывающую маленькую служанку. Девочка стояла к ней спиной и громко всхлипывала.
Она позвала Цайфу и спросила, в чём дело. Оказалось, маленькая служанка зазевалась, когда следила за огнём, и тушившаяся в котле свиная рулька пригорела.
— Вот Ван-мама и разозлилась… Заставляет девчонку выплатить стоимость рульки — три цяня (цянь, единица измерения) серебра.
Гу Цзиньчао нахмурилась:
— Три цяня серебра? Что за рулька такая драгоценная.
Она велела Цайфу позвать Ван-мама.
Ван-мама поклонилась и с подобострастной улыбкой спросила:
— Зачем фужэнь звала рабыню? Я как раз присматривала за готовкой на малой кухне.
Цзиньчао слегка улыбнулась:
— Ван-мама, вы заведуете кухней и должны хорошо знать закупочные цены. Скажите мне, сколько сейчас стоит один дань риса?
Ван-мама ответила:
— Это… примерно четыре цяня серебра.
Цзиньчао кивнула:
— Четыре цяня и шесть фэней (фэнь, единица измерения). Этого достаточно, чтобы семья из четырёх человек питалась полгода. Тогда спрошу другое: почём нынче отборная свинина?
Ван-мама не понимала, к чему клонит Гу Цзиньчао. Зачем она вызвала её и расспрашивает о таких вещах? Хотя она и заведовала кухней, ей не нужно было лично проверять каждую статью расходов, она лишь следила за работой у плит.
Цзиньчао продолжила:
— Ван-мама, вы долгие годы служите в семье Чэнь, и для вас нормально не знать цен на дрова, рис, масло и соль. Тогда я скажу вам — два фэня серебра за один цзинь. Сколько мяса можно купить на три цяня… Ван-мама, почему бы вам не посчитать это для меня?
Услышав это, Ван-мама сразу всё поняла и с глухим стуком упала на колени.
— Фужэнь, рабыня лишь хотела немного проучить девчонку. Если её не наказать, она не вынесет урока.
Гу Цзиньчао холодно произнесла:
— И поэтому вы оштрафовали её на три цяня серебра? Откуда ей их взять? Если подобные слухи разойдутся, не скажут ли люди, что я жестока к слугам и даже маленькой служанке, едва начавшей отращивать волосы2, пощады не даю? — Ведь такие купленные девочки даже не получают ежемесячного жалованья.
Ван-мама запричитала:
— Фужэнь, три цяня серебра и правда немного! Тем более суп из рульки варился для четвёртой сяоцзе. Я специально взяла лучшую рульку и ветчину для бульона, томила больше двух шичэней… Хотела подкрепить здоровье четвёртой сяоцзе…
Для Чэнь Си?
Чэнь Си сейчас жила в пристройке позади Муситан. Для удобства Цзиньчао часто велела малой кухне готовить для неё что-нибудь вкусное. Но суп из рульки она не заказывала.
У Гу Цзиньчао дрогнули веки:
— Вы тайно ходите к четвёртой сяоцзе?
Ван-мама засуетилась:
— Четвёртая сяоцзе тяжело больна, рабыня лишь перекинулась с ней парой слов, уговаривала её получше заботиться о здоровье и всё в таком духе.
Гу Цзиньчао ледяным тоном спросила:
— Кто позволил вам её навещать?
Если бы не Ван-мама в прошлой жизни, разве характер Чэнь Си стал бы таким! Она и теперь хочет втереться в доверие к Си-цзе-эр?
— Это… рабыня, как ни погляди, управляющая момо, и, должно быть, мне позволено проходить через лунные ворота. — В душе Ван-мама была крайне недовольна. Мало того, что её сослали заправлять кухней, так теперь она и шагу ступить не может? Она, в конце концов, момо, оставшаяся от госпожи Цзян-ши, раньше все считали её за человека, а теперь какая-то девчонка учит её жизни и придирается из-за пары серебряных монет!
Гу Цзиньчао же подозвала Цайфу и велела немедленно привести Чэнь Си.
Чэнь Си пришла вместе со своей служанкой. Она послушно поклонилась и позвала «а-нян», а затем с любопытством спросила:
— Ван-момо тоже здесь?
Цзиньчао усадила её рядом с собой и с улыбкой спросила:
— Си-цзе-эр, честно скажи а-нян, Ван-мама приходила к тебе? Она говорила тебе что-нибудь по секрету?
Чэнь Си заколебалась, но в конце концов кивнула:
— Ван-момо сказала, что нельзя говорить вам, иначе вы будете меня ругать…
Ван-мама побледнела и открыла рот, собираясь что-то сказать.
Гу Цзиньчао глубоко вздохнула и погладила девочку по волосам:
— Как же а-нян может тебя ругать? Просто скажи, о чём ты говорила с Ван-мама?
Чэнь Си замялась ещё сильнее. Спустя долгое время она тихо покачала головой.
Гу Цзиньчао мягко спросила её:
— В чём дело? А-нян ничего тебе не скажет.
Тогда Чэнь Си прошептала:
— Я боюсь, что вы рассердитесь…
— Если не скажешь, вот тогда я рассержусь.
Только тогда Чэнь Си решилась:
— Ван-момо сказала… что мне нельзя учиться играть в волан у ваших служанок, девочке это не пристало. Сказала, что Цинпу-цзецзе — пять больших и три толстых3, в таком возрасте даже мужа себе не нашла, поэтому мне не стоит с ней играть. Ещё говорила, что мне нужно беречь здоровье, чтобы не быть как моя… а-нян, не заболеть и не умереть рано, а то потом никто и не вспомнит о ней.
Лицо Гу Цзиньчао осталось бесстрастным, она с улыбкой погладила её по голове:
— Тебе нравится играть в волан?
Си-цзе-эр кивнула и спросила:
— А-нян, разве девочке не пристало играть в волан?
— Ну конечно пристало, — ответила Гу Цзиньчао.
Чэнь Си кивнула и снова спросила:
— А-нян, а правда… что потом никто не будет помнить мою а-нян? — Она широко раскрыла глаза. Девочка не совсем понимала, но, кажется, уже начала догадываться. — Это как с моим умершим кроликом? Служанки о нём не помнят, не кормят его. И клетки, в которой он жил, больше нет.
Цзиньчао тихо вздохнула про себя. Ребёнок без матери действительно становится необычайно чутким. Она сказала:
— Разве о ней не помнит Си-цзе-эр? И твой гэгэ помнит, и твой а-де помнит. Все помнят.
Чэнь Си некоторое время размышляла над её словами.
Гу Цзиньчао велела Цайфу сначала отвести Си-цзе-эр обратно — ей нужно было разобраться с Ван-мама.
Ван-мама шевелила губами, не зная, что сказать, и наконец выдавила:
— Фу… фужэнь… словам ребёнка нельзя верить…
Гу Цзиньчао жестом велела ей замолчать и произнесла:
— Я ведь помнила, что ты служила сестре Цзян-ши, и если не за заслуги, то за верность прощала тебе многое. Хотя ты и вела себя дерзко, я по-настоящему тебя не наказывала. Кто же знал, что ты настолько смелая, что посмеешь злословить обо мне за спиной, да ещё и перед Си-цзе-эр.
Она позвала Сунь-мама:
— Собери вещи Ван-мама, завтра же отправлю её в Баодин. Ван-мама состарилась, даже дела на кухне вести не может, пусть возвращается домой доживать свой век.
Ван-мама впала в панику и принялась бить поклоны:
— Фужэнь, рабыня виновата! Отныне я буду служить вам верой и правдой… И за кухней буду следить со всем старанием! Фужэнь, проявите милосердие!
Если её выгонят из семьи Чэнь, не дождавшись шестидесятилетия, как она потом будет смотреть людям в глаза?
Гу Цзиньчао продолжила:
— Лаофужэнь я тоже сообщу, а завтра приду и всё объясню лично. Если кто спросит, скажу, что Ван-мама злословила о хозяевах за их спинами и была жестока к подчинённым, так что для службы в доме Чэнь она совершенно не годится.
Ван-мама поспешно вскрикнула:
— Фужэнь, вы… вы должны дать рабыне хоть немного лица!
Гу Цзиньчао с улыбкой посмотрела на неё:
— Если бы я не давала тебе лица, то не была бы так вежлива. За сплетни о хозяевах за спиной как минимум полагаются пощёчины и изгнание, а то и палочные удары до смерти. Где бы ты ещё получила такой предлог, как уход на покой по старости! Скажешь ещё слово — и посмотрим, дам ли я тебе лицо. И запомни: лицо не другие дают, его заслуживают сами. А оно у тебя есть?
Ван-мама лишилась дара речи. Она… она ведь делала всё это ради Чэнь Си!
Внезапно она громко зарыдала:
— Фужэнь! У вас нет совести! Все помыслы старой момо были лишь о четвёртой сяоцзе…
Вошли две другие момо и, подхватив под руки, вытащили её вон.
Гу Цзиньчао позвала жену Ваньши, которая вместе с Ван-мама заведовала плитами, и спросила её:
— Почему ты не следила за тем, что Ван-мама готовит каждый день? Почему не пришла ко мне и не рассказала?
Жена Ваньши была невесткой одного из домашних управляющих, женщина на вид честная и простая, в стёганой кофте с цветочным узором и с недорогой позолоченной шпилькой в волосах.
Она замялась:
— Ван-мама прежде была нашей начальницей, и даже когда её сослали на кухню, никто не смел ей перечить. Рабыня думала, что это мелочи, потому и не говорила…
Все эти люди были присланы Чэнь-лаофужэнь или остались от Цзян-ши. Гу Цзиньчао было неудобно с ними работать. Хотя явных проблем не было, у каждого на уме было слишком много лишнего.
Гу Цзиньчао собрала нескольких момо, ведавших хозяйственными делами, и старших служанок для разговора:
— Неважно, кем вы были раньше… Пришли ли из внешнего двора или изначально служили в саньфане. Если впредь кто-то посмеет, полагаясь на свой стаж, творить что вздумается, вы все можете прийти ко мне и доложить. Каждый должен заниматься своим делом. Не смейте служить мне, затаив иные мысли. Вы все здесь управляющие в саньфане, держите глаза открытыми… Что следует делать, а чего не следует — вам всем прекрасно известно!
Момо и служанки поспешно выразили покорность.
Пример Ван-мама был у них перед глазами. Если новая фужэнь решит проявить строгость, она будет действительно сурова.
- Рис в лотосовых листьях (荷叶饭, héyè fàn) — блюдо, в котором рис с мясом и овощами готовится на пару, будучи завернутым в листья лотоса для аромата. ↩︎
- Едва начавшая отращивать волосы (留头, liú tóu) — маленькая девочка, которой перестали брить голову наголо, но она ещё не достигла совершеннолетия. ↩︎
- Пять больших и три толстых (五大三粗, wǔ dà sān cū) — образное описание рослого, но грубого и неотесанного человека. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
