Е Сянь сопровождал старого хоу-е во время осмотра врача.
После того как с Чансин-хоу случилась беда, старый хоу-е начал постоянно болеть. За последние два года он сильно сдал, внезапно ссутулился, а его волосы почти полностью побелели. В молодости он сражался на севере и юге, внушая трепет во всех четырех сторонах света, однако на теле его осталось множество старых ран. Теперь, когда он состарился, эти застарелые недуги начали его мучить.
Пару дней назад прошёл дождь, и колени старого хоу-е покраснели и распухли так сильно, что он не мог ходить.
Гао-ши до ночи шила ему пару наколенников, но толку от них было немного.
Го-тайи, проверив пульс старого хоу-е, отошёл в сторону, чтобы выписать рецепт.
Е Сянь подал старому хоу-е чашу супа из красных фиников и гриба иньэр.
— Я слышал… Императорский кабинет уже назначил Фу Аня на пост министра Бинбу? — отпив глоток супа, медленно спросил старый хоу-е у Е Сяня.
Е Сянь коротко подтвердил:
— Фу Ань тоже может считаться человеком, имеющим большие заслуги, пройдя через тяжкий труд. В любом случае, он не из людей Чжан Цзюляня, так что я не хочу во это вмешиваться.
Старый хоу-е слегка прищурился, его лицо выражало старческую усталость.
— В то время в Цинхае я сражался вместе с ним… — он сделал паузу, чтобы перевести дух. — В отличие от Цзо Хэдэ, который всегда лез напролом, этот Фу Ань слишком осторожен. Ему не хватает хватки… Если бы не его своевременный план с внезапным нападением на вражеский лагерь и поджогом продовольственных складов, боюсь, он и сейчас не годился бы для должности министра Бинбу… Разве он не примкнул к Чжэн-гогуну?
Е Сянь ответил:
— Чан Хай — человек хитрый. Хоть он и в добрых отношениях с Чэнь Яньюнем, за все эти годы он никогда не касался его дел. И неважно, к кому Фу Ань примкнул, он всё равно не сможет прочно удержаться на этом месте.
Старый хоу-е рассмеялся, качая головой и вздыхая:
— Чаншунь, ты ещё слишком молод! Неужели ты думаешь, что Чжан Цзюлянем и Чэнь Яньюнем можно контролировать? Не говоря уже о Чжан Цзюляне, сам Чэнь Яньюнь обладает глубоко скрытыми помыслами. Тебе до него ещё десять лет опыта недостает.
Услышав имя Чаншунь, Е Сянь немного помрачнел.
— Вы лучше пейте лекарство, зачем вам об этом беспокоиться! — холодно проговорил он. — Совсем состарились, а всё не хотите признать… Двор уже стал миром молодых. К Чэнь Яньюню я ещё питаю некоторую опаску, а Чжан Цзюлянь тоже постарел, и, по-моему… он уже начинает терять контроль над Чэнь Яньюнем.
Старый хоу-е снова громко расхохотался:
— Хорошо же! Мир молодых. Но знаешь ли ты поговорку: «Лиань По стар, может ли он ещё есть?»
Е Сянь взглянул на деда и больше не захотел разговаривать. Передав чашу из-под супа служанке, он накинул плащ и вышел из центрального зала.
Пусть он горд и заносчив, ну и что с того?
В плетении интриг он обладал врождённым талантом и всегда стремился к цели, не гнушаясь никакими средствами. У других всегда были сомнения, а у него — нет.
Го-тайи отдал рецепт управляющему и только после этого вышел вслед за Е Сянем.
Е Сянь, заложив руки за спину, долго и молча смотрел на пышно цветущую гортензию.
— Чэнь Яньюнь вызывал тебя принимать роды у его фужэнь. Каков результат?
Го-тайи в душе ворчал: какое там принимать роды… Он был настоящим императорским врачом, его позвали лишь помочь выписать лекарство для стимуляции родов. Однако вслух возражать он не посмел и, сложив руки, доложил:
— Отвечаю шицзы-е: у третьей Чэнь-фужэнь были тяжёлые роды, но в итоге и мать, и дитя в безопасности, серьёзной угрозы нет.
Е Сянь снова замолчал. Го-тайи, обладая немалым терпением, ждал, пока тот заговорит.
— Если Чэнь Яньюнь снова попросит тебя осмотреть его фужэнь, приложи все усилия. Лучше выпиши какие-нибудь лекарства и отправь им, я слышал, после родов нужно восстанавливать силы.
Го-тайи был крайне удивлён. Он поднял голову, желая увидеть выражение лица шицзы-е, но тот стоял к нему спиной, и разглядеть ничего не удалось.
Он-то думал… что шицзы-е расспрашивает о делах Чэнь-сань-е только из-за политики. Однако, судя по всему, шицзы-е вовсе не о гэлао Чэнь беспокоился, а явно о чужой жене! Ещё и лекарства для восстановления после родов вздумал посылать — если у него не будет веского повода, как он передаст их этой фужэнь!
Е Сянь, должно быть, тоже подумал об этом и вздохнул:
— Забудь. Выпиши рецепт мне, я сам найду способ.
Го-тайи повиновался и, поклонившись, удалился.
…
Когда кормилица покормила ребёнка, она принесла его обратно.
Поев, малыш сразу захотел спать; он лежал в пелёнках, посапывая.
Гу Цзиньчао, боясь, что он срыгнёт молоко, подняла его с кровати и, мягко покачивая, стала похлопывать по спине.
Ребёнок и правда издал тихую, младенческую отрыжку и, прислонившись маленьким мягким тельцем к матери, продолжил спать.
Сердце Гу Цзиньчао наполнилось нежностью, ей не хотелось спускать его с рук, и она принялась ходить взад-вперёд по комнате.
Вошла Чжу-момо.
Чжу-момо прислала Чэнь-лаофужэнь. Опасаясь, что Гу Цзиньчао слишком молода и не справится с уходом за младенцем, Чэнь-лаофужэнь специально отправила Чжу-момо в распоряжение саньфан, фактически назначив её главной няней. Эта должность была весьма перспективной: в будущем она могла стать управляющей момо в покоях тринадцатого шао-е, поэтому Чжу-момо вела себя очень осмотрительно.
Увидев, как Гу Цзиньчао укачивает ребёнка, она поспешно улыбнулась:
— Фужэнь, так нельзя… Если постоянно так качать дитя, боюсь, он будет плакать, как только его перестанут качать. Его нельзя баловать!
Только тогда Гу Цзиньчао узнала о такой особенности и больше не смела его качать. Подержав его на руках ещё немного, она почувствовала, что силы покидают её, и уложила малыша на кровать дожидаться, пока он крепко уснёт.
Чэнь-сань-е вернулся от Чэнь-лаофужэнь и зашёл в спальню навестить её и ребёнка.
Гу Цзиньчао как раз смотрела, как спит малыш, поправляя его пелёнки. Она даже не заметила, как муж вошёл.
Увидев, что она не сводит глаз с ребёнка, Чэнь-сань-е невольно рассмеялся:
— Ты и вчера на него долго смотрела, неужели ещё не насмотрелась?
Гу Цзиньчао вздохнула. Только сейчас она в полной мере ощутила, что значит быть матерью: на собственное дитя хотелось смотреть не отрываясь.
— На него невозможно насмотреться… — её голос звучал лениво и нежно.
Он подошёл к ней, присел на край кровати и тоже взглянул на спящего младенца.
Личико было таким крошечным, пухлые щёчки и нежно-розовый ротик вызывали бесконечную жалость и любовь. К тому же, это был их с Цзиньчао ребёнок.
Он протянул руку, чтобы обнять её, но коснулся её груди, отчего Гу Цзиньчао тихо охнула от боли.
Чэнь-сань-е нахмурился:
— Что с тобой? Тебе нехорошо?
Она не кормила грудью, к тому же молока почти не было, но всё равно чувствовала дискомфорт и распирающую боль.
Гу Цзиньчао отвернулась и прошептала:
— Ты… просто не трогай там.
Её лицо, подобное нефриту, слегка покраснело. Редко можно было увидеть её такой смущённой. Чэнь-сань-е, заметив, где лежит его рука, тоже всё понял и со смехом придвинулся к её уху:
— Я вполне мог бы помочь тебе размять её, ведь вежливость требует взаимности1.
Гу Цзиньчао оттолкнула его и забилась вглубь кровати; она не мылась уже два дня. Во время родов она сильно вспотела, и когда она пыталась обтереться полотенцем, смоченным в горячей воде, Сунь-мама долго ворчала на неё. В период цзо юэцзы женщина слаба, нельзя ни касаться воды, ни бывать на сквозняке. Гу Цзиньчао казалось, что от неё уже неприятно пахнет, и она не хотела, чтобы Чэнь-сань-е это почувствовал. А если не мыть голову целый месяц… неизвестно, во что она превратится!
Чэнь-сань-е убрал руку и, невольно поддразнивая, сказал:
— Я просто пошутил.
Он раскрыл ладонь, показывая ей вещь:
— Это замок долголетия, который я носил в детстве. Мама только что нашла его и велела надеть ребёнку.
Замок долголетия, который носил сам Чэнь-сань-е?
Гу Цзиньчао взяла его в руки. Действительно, в отличие от новых золотых замков, сиявших ярким блеском, этот имел мягкое сияние и был слегка тусклым.
Внезапно Гу Цзиньчао осенила идея:
— Сань-е, что вы скажете, если молочным именем2 ребёнка станет Чансо?
Чэнь-сань-е погладил её по волосам:
— Молочное имя выбирай сама, Чансо — хорошее имя. А позже я сам выберу ему официальное имя.
Разумеется, выбирать будет он! Он ещё говорил, что в будущем сам станет учить ребёнка грамоте.
Гу Цзиньчао втайне подумала, что с таким отцом и учителем, который в своё время стал баньяном, у этого ребёнка точно не будет проблем с искусством сочинительства.
Пока они разговаривали, малыш шевельнул головкой, должно быть, почувствовав неудобство, и внезапно разразился громким плачем.
Гу Цзиньчао хотела обнять и успокоить его, но Чэнь-сань-е уже сам протянул руки к нему.
Он был очень высоким, и Гу Цзиньчао, которая среди женщин не считалась низкой, едва доставала ему до подбородка. Ребёнок был совсем крошечным; он носил его на руках, расхаживая по комнате и тихо баюкая. Гу Цзиньчао, откинувшись на подушку, молча смотрела, как Чэнь-сань-е успокаивает дитя своим низким, но мягким голосом.
Вскоре ребёнок перестал плакать. Чэнь-сань-е позвал Чжу-момо — оказалось, что малыш снова обмочился. Чжу-момо сменила ему пелёнку, заново запеленала и снова уложила рядом с Гу Цзиньчао. На ресницах маленького существа ещё дрожали слезинки, а личико покраснело — он выглядел очень жалостно.
Гу Цзиньчао поцеловала его в щёку. От него пахло молоком, а кожа была очень нежной.
Чэнь-сань-е сказал ей:
— Мне нужно ещё раз сходить во внешний двор. Тебе нужно больше отдыхать и меньше ходить. Если не сможешь успокоить ребёнка, зови Чжу-момо. Если эта кроха начнёт плакать, он не остановится, боюсь, ты с ним не сладишь.
У Гу Цзиньчао действительно не было опыта в воспитании детей. Однако усердие может восполнить недостаток способностей, и она не верила, что не сможет как следует вырастить этого сорванца.
Прошлой ночью ребёнок спал не с ней. Чэнь-сань-е боялся, что малыш её разбудит, поэтому его оставили на попечение двух кормилиц, которые просыпались по четыре-пять раз за ночь. Дети удивительны: порой они плачут, даже если не голодны и не обмочились.
Гу Цзиньчао как-то раз проснулась от плача в Восточной комнате и едва сдержалась, чтобы не вскочить и не пойти проверить. Почему же он так горько плачет?..
После ухода Чэнь-сань-е по очереди зашли Ван-ши и Гэ-ши. Они поболтали с ней и посмотрели на ребёнка.
После дневных занятий пришёл Чэнь Сюаньюэ.
Он прямиком направился к кровати Гу Цзиньчао, и Ань-мама, шедшая следом, не смогла его остановить. Впрочем, он быстро замер у постели и с любопытством уставился на ребёнка в пелёнках:
— Тетушка, почему он не открывает глаза?
Гу Цзиньчао тихо ответила:
— Он спит. Разве ты открываешь глаза, когда спишь?
Чэнь Сюаньюэ серьёзно задумался, склонив голову набок, и только потом сказал:
— О, кажется, я тоже их закрываю.
И тут же спросил:
— А он встанет поиграть? Я сделал для него игрушку!
Гу Цзиньчао улыбнулась:
— Нужно подождать, пока он подрастёт, тогда он сможет играть. Ты и правда сделал ему игрушку?
Чэнь Сюаньюэ гордо кивнул и осторожно вытащил бумажного журавлика.
— Я научился у Ань-мама, — он схватил журавлика за голову и нетерпеливо продемонстрировал Гу Цзиньчао. — Смотрите, если потянуть его за хвост, он замашет крыльями.
Он дёргал журавлика за хвост и сам пробежал два круга по комнате:
— Летит, летит!
Гу Цзиньчао со смехом подозвала его к себе и усадила рядом.
— Тетушка видит, и правда летит!
Чэнь Сюаньюэ расплылся в лучезарной улыбке.
Он вложил бумажного журавлика в руку Гу Цзиньчао и серьёзно наставил её:
— Когда тринадцатый младший брат проснётся, вы запустите его для него. Он такого точно ещё не видел!
- Вежливость требует взаимности (礼尚往来, lǐ shàng wǎng lái) — отвечать на действия другим тем же самым. Здесь используется в ироничном контексте интимной близости. ↩︎
- Молочное имя (乳名, rǔmíng) — неофициальное детское имя, даваемое ребёнку в раннем детстве. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
