А-Фу проснулась от холода.
Хотя в пути они провели уже немало дней, она всё ещё не могла привыкнуть к таким лишениям.
Слишком тяжело.
За две жизни она не знала подобных страданий.
А-Лэ подложила под неё всё, что только можно было, но дикая земля всё равно была такой жёсткой, что ломило всё тело. А-Фу с трудом пошевелила руками и ногами.
Спящая рядом А-Лэ тут же очнулась.
— Сяо… — Она вздрогнула, сознание ещё не прояснилось, и она едва не выкрикнула «сяоцзе», но, к счастью, чья-то рука вовремя прикрыла ей рот.
В тусклом предрассветном свете А-Фу смотрела на неё своими тёмными глазами и тихо прошептала:
— Сестра, ещё рано, поспи ещё немного.
А-Лэ окончательно пришла в себя и перевернулась, чтобы подняться.
— Младшая сестра, я больше не хочу спать. А ты совсем не отдохнула, верно? — Она пододвинула к А-Фу одежду, на которой лежала сама. — Подложи и мои вещи, поспи ещё.
А-Фу покачала головой:
— Я больше не хочу спать.
Они перешёптывались, и на другой стороне костра спящие вповалку солдаты недовольно забормотали.
А-Фу шикнула на А-Лэ, они тихо поднялись и, прихватив кувшин для воды и небольшой свёрток, негромко сказали двум дежурным почтовым солдатам:
— Мы пойдём умоемся.
Неподалёку была речка, а на берегу — густая роща, где девушкам было удобно справить нужду.
Дежурный почтовый солдат кивнул и не стал расспрашивать, лишь напутствовал:
— Будьте осторожны, поблизости бродят дикие звери.
А-Фу поблагодарила его, и они с А-Лэ ушли.
Речная вода была ледяной, обжигающей до костей. У А-Фу не было желания умываться; справив нужду, она присела на прибрежный камень и замерла.
— Я наберу воды и согрею её, когда вернёмся, тогда и умоешься, — сказала А-Лэ. Засучив рукава, она принялась споласкивать лицо ледяной водой.
А-Фу покачала головой:
— Не нужно, быть грязной даже полезно.
А-Лэ посмотрела на лицо девушки. На ней не было ни шапки, ни шарфа. Вчера перед сном она протёрла лицо горячей водой и нанесла немного ароматной лечебной мази, чтобы не обморозить кожу, и теперь в утреннем свете её кожа казалась неестественно белой и нежной.
Сяоцзе была так красива; если она покажет своё истинное лицо, дорога станет не просто тяжёлой, а опасной.
Весь путь сяоцзе называла каждого встречного благодетелем, но А-Лэ знала: среди этих людей нет ни одного истинного благодетеля.
— Тогда нанеси ещё немного порошка, — тихо сказала А-Лэ и достала из свёртка маленький фарфоровый флакон.
А-Фу кивнула и подняла лицо, а А-Лэ, набрав на пальцы порошок, принялась аккуратно его растирать.
— А-Лэ, ты такая умелая, — глядя на неё, произнесла Чу Чжао. — И порошок для маскировки лица умеешь делать, и мазь от обморожений, и даже вялить мясо кроликов и диких кур. Если бы не ты, я бы ни с чем не справилась и, наверное, уже погибла бы.
А-Лэ испугалась:
— Младшая сестра, не говори так! Я умею только эти бесполезные грубые вещи, я лишь позорю тебя. Спасибо сяоцзе, что не гневаетесь на меня и до сих пор терпите подле себя. Я думала, что больше никогда не увижу сяоцзе.
С этими словами её глаза покраснели, и она заплакала.
А-Фу не стала поправлять её обращение; берег реки ранним утром был пуст, никого вокруг не было.
Глядя на плачущую А-Лэ, она испытывала сложные чувства. На самом деле А-Лэ была права: если бы события развивались как в прошлой жизни, они бы действительно больше никогда не встретились.
Даже смешно: когда она только очнулась, то совсем забыла, что у неё была такая служанка, как А-Лэ.
А-Лэ была служанкой, которая росла вместе с ней и была на два года старше.
Хотя её называли служанкой, она была скорее подругой по играм.
А-Лэ была сиротой из пограничных жителей, с детства она жила на городских улицах и промышляла воровством, пока не попыталась обокрасть её отца, который в простой одежде привёл дочь на рынок посмотреть на акробатов. Отец поймал её.
Он не стал её наказывать, а велел сменить ремесло: больше не воровать, а сопровождать сяоцзе и учиться верховой езде.
Так они вместе учились скакать на лошадях, вместе махали мечами и копьями на тренировочном поле, вместе важно расхаживали по городу, а затем вместе отправились в столицу, в дом дяди.
Но стоило им переступить порог дома, как А-Лэ, никогда не бывшая настоящей служанкой, опозорилась. Она приняла принесённые служанками моющие бобы1 за сладости и съела их, чем вызвала взрывы хохота у прислуги.
А-Фу тогда была вне себя от стыда и обиды. Попав в столицу и насмотревшись на манеры благородных сяоцзе, она наотрез отказалась держать при себе такую служанку, как А-Лэ. Она попросила тётю прогнать её и найти лучшую горничную в доме.
С тех пор А-Лэ исчезла из её памяти.
Когда А-Фу переродилась и очнулась после падения с декоративной горки в саду семьи Чу, она, готовясь к побегу, даже не вспомнила об А-Лэ. Лишь той ночью, перелезая через стену, она встретила А-Лэ, которая ждала её снаружи.
А-Лэ пряталась в тени, опустив голову, боясь, что А-Фу рассердится, увидев её:
— Я просто беспокоилась о тебе, хотела на тебя посмотреть.
Только тогда она узнала её. Вспомнила о ней.
И взяла её с собой.
Только взяв её с собой, она поняла, что А-Лэ, не умевшая быть «правильной» служанкой, знает множество вещей, необходимых для выживания в пути.
А-Фу смотрела на А-Лэ и думала: какой финал ждал А-Лэ в прошлой жизни? Продала ли её тётя, отправили ли её обратно в пограничный округ или она так и осталась в семье Чу? В любом случае, ничего хорошего её не ждало.
У неё самой был печальный конец, и у А-Лэ тоже, ведь она была её служанкой.
Она невольно протянула руку и коснулась лица А-Лэ. За столь короткое время кожа А-Лэ стала грубой. Мази против обморожений А-Лэ успела приготовить совсем немного и берегла её только для сяоцзе…
— Какая трогательная сестринская любовь.
Раздавшийся насмешливый голос прервал раздумья А-Фу.
Не оборачиваясь, можно было догадаться, что это А-Цзю.
А-Фу отняла руку, вытерла слёзы и подтолкнула А-Лэ:
— Сестра, не расстраивайся, со мной всё хорошо, я больше не плачу.
А-Лэ опустила голову. Она не умела складно говорить и, чтобы не выдать их, почти всегда молчала.
А-Цзю подошёл, небрежно запахнув полы халата, и с полуулыбкой произнёс:
— Ты такая изнеженная, совсем не похожа на ребёнка из бедной семьи.
Этот почтовый солдат по имени А-Цзю постоянно подозревал её, следил, изучал и то и дело испытывал своими речами. Он был невыносимо заносчив и назойлив.
Предыдущие несколько раз она терпела, но сейчас, возможно, из-за мыслей о прошлой жизни, у неё было скверно на душе.
— Служивый, — А-Фу подняла голову и посмотрела на А-Цзю. — Вообще-то, до того как мама заболела, мы жили неплохо. К тому же, когда родители рядом, любой ребёнок будет изнеженным.
Сказав это, она взяла А-Лэ за руку и быстро пошла прочь.
А-Цзю не стал их догонять или угрожать, лишь издал за спиной короткий смешок.
А-Фу привела А-Лэ обратно к лагерю. Почтовые солдаты уже поднялись; они жевали сухой паёк и осматривали лошадей.
— А-Фу, вы вернулись, — поздоровался Чжан-гунцзы. — А-Цзю специально пошёл искать вас. Ой? Почему ты плакала?
Стоявший рядом почтовый солдат усмехнулся:
— Наверняка А-Цзю снова кого-то обидел.
Чжан-гунцзы нахмурился:
— Этот А-Цзю…
— Нет, — А-Фу поспешно покачала головой и вытерла глаза. — Мы с сестрой вспомнили о маме, не знаем, как она там сейчас.
При этих словах её голос стал гнусавым, она всхлипнула.
Чжан-гунцзы поспешил её утешить:
— Ну же, не думай об этом, смотри вперёд. Скоро увидишься с отцом, и всё наладится.
А-Фу угукнула и поклонилась Чжан-гунцзы.
— Идите поешьте чего-нибудь, нам пора отправляться, — ласково сказал Чжан-гунцзы. Проводив взглядом девушек, подошедших к костру, он немного подумал и добавил: — Не сердись на А-Цзю. Парня наказали и сослали на эту службу, вот он и изливает свою злобу на всех подряд.
Наказали? А-Фу подумала: откуда взялся этот А-Цзю? С виду привык к роскоши, но при этом ведёт себя как распоследний наглец. Странный он.
Впрочем, ладно, какое ей до него дело.
— Да, — А-Фу благодарно кивнула Чжан-гунцзы. — Я запомню.
- Моющие бобы (澡豆, zǎodòu) — гигиеническое средство в виде порошка из бобовой муки и ароматных трав, использовавшееся в древнем Китае для мытья рук и лица. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
