Мягкий, певучий и в то же время тоскливый голос принадлежал… той самой немолодой монахине, что сейчас кормила Ян Буяо отваром.
Родная мать Ян Синьчжи… так это была она?
Да, все верно. В том, как монахиня смотрела на статного юношу, в ее прекрасных глазах читалась безграничная материнская любовь и нежность — родство по крови невозможно подделать. Ян Синьчжи тоже спросил пресекающимся голосом:
— Хорошо ли чувствует себя матушка? Почему люди говорят, что вы, почтенная, в жалком положении? Неужели старая болезнь снова дала о себе знать…
Он еще не успел договорить, как руки монахини задрожали сильнее, и с громким стуком пиала с отваром и фарфоровая ложка упали на кровать. Ян Синьчжи поспешно шагнул вперед, чтобы поддержать мать, а служанка и Вэй Шубинь тоже бросились на помощь, помогая устроить монахиню поудобнее на соседнем ложе.
Лежавшая в постели Ян Буяо тоже с трудом приподнялась, опираясь на подушки, и тяжело дыша, проговорила:
— Тётушка… к чему это все… я же говорила, что вы нездоровы, не стоило приходить… присмотрите лучше за собой…
Вэй Шубинь взяла монахиню за запястье, недолго прощупывая пульс. Она почувствовала лишь слабость и нехватку ци, что часто встречается среди последователей буддизма, годами соблюдающих пост и проводящих время в медитациях; в настоящий момент серьезной угрозы не было. Видя, что от волнения на лбу Ян Синьчжи выступил пот, она произнесла несколько слов утешения и велела ему отвести мать обратно в спальню, дать ей выпить горячего густого отвара и хорошенько отдохнуть несколько дней.
Ян Синьчжи повиновался. Своими мощными руками он легко подхватил худое тело матери и зашагал к дверям. Монахиня прижалась к плечу сына, удовлетворенно улыбнулась и закрыла глаза, но тут же снова их открыла.
Ян Синьчжи остановился перед выходом из спальни. Перед ним стоял его отец, Ян Шидао.
На лице фума Яна застыло сложное выражение — в его взгляде, устремленном на свою первую законную жену и старшего законного сына, смешались печаль и радость, а мысли, казалось, унеслись куда-то очень далеко.
Ян Синьчжи, державший мать на руках, не мог поклониться отцу. Он плотно сжал широкий рот и не проронил ни звука. Лишь монахиня — госпожа Ма, законная супруга Ян Шидао — тихо вздохнула, шепнула сыну «идем» и снова закрыла глаза. Ян Синьчжи, качнув плечами, обошел отца и вышел из комнаты, спускаясь по ступеням.
Ян Шидао молча провожал взглядом жену и сына, пока они не скрылись в ослепительном дневном свете за дверью. Он поднял руки в приветственном жесте — точно так же, как мгновение назад приветствовал свою нынешнюю жену, Гуйян чжан-гунчжу. Обернувшись, он сказал Вэй Шубинь:
— Прошу Вэй-нянцзы приложить все силы для исцеления Хайлин-ванфэй.
В конечном счете, уклониться и избежать этого было невозможно.
Вэй Шубинь не нашлось что ответить. Она подошла к кровати Ян Буяо, села и принялась за осмотр, используя четыре метода диагностики: осмотр, прослушивание, опрос и прощупывание пульса. Симптомы Ян Буяо не были чем-то необычным — обычные послеродовые осложнения с задержкой выделений. Вэй Шубинь могла бы составить рецепт с закрытыми глазами: суп из крабовых клешней, который принимала ее мать во время недавнего восстановления после родов, подходил здесь идеально.
Ян-фэй была почти ровесницей ее матери, обе — женщины, родившие немало детей. Роды в жаркую летнюю погоду привели к схожим недугам. Судя по небольшому опыту Вэй Шубинь, хотя сейчас больная и выглядела пугающе, при должном уходе ее жизни ничто не угрожало.
Но если бы потребовалось, чтобы ее жизни угрожала опасность или, чтобы она и вовсе не выжила, это тоже… было бы нетрудно.
Одна лянь соломоцвета, две лянь талька, полторы лянь тетрапанакса и ампелопсиса, или же мелко нарезанная и вываренная кора вяза — если давать это пить медленно, кровотечение никогда не остановится… Ведь все эти снадобья используются при «смерти плода в чреве или невыходе последа», и их тоже называют «послеродовыми рецептами». Даже бродячие лекари в народе не всегда могут отличить, когда их следует применять, а когда нет.
— Ян-нянцзы, я слышала, что когда вы рожали, во дворце велели Шанчжэнь-ши присмотреть за родами. Так ли это было на самом деле? — Вэй Шубинь внезапно вспомнила об этом слухе и, наклонившись к подушке, спросила роженицу. Ян Буяо слабо покачала головой:
— Откуда у це такая удача… Роды принимала старшая тётушка, разве кому-то еще есть дело до жизни и смерти матери и ребенка…
Слухи и впрямь оказались ложными. Судя по виду Ян Буяо, нельзя было сказать, что за ней должным образом ухаживали. Вэй Шубинь и раньше сомневалась в этом: ей казалось, что императору на самом деле нет дела до Ян Буяо и ее ребенка. Вероятно, он просто бросил Ян Шидао фразу: «Ступай позаботься о своей племяннице», и счел свой долг исполненным.
Так если бы Хайлин-ванфэй из рода Ян умерла от послеродового кровотечения, не принесло бы это облегчение всем сторонам?
Для Тяньцзы и его супруги это означало бы избавление от «бедственной воды»1, пятнавшей репутацию мудрого правителя.
Для Ян Шидао и Пятой гунчжу это убавило бы ответственности и избавило от лишних хлопот. Даже для новорожденного сына Ян Буяо это могло стать благом: император вполне мог велеть Ян Шидао забрать младенца во дворец и отдать на воспитание какой-нибудь бездетной наложнице. Та в будущем могла бы уехать с сыном в его удел и доживать свой век в титуле «тайфэй такого-то государства», а значит, растила бы ребенка со всем старанием.
Что же касается двух родных дочерей Ян Буяо, они, конечно, какое-то время горевали бы сверх меры. Но их будущее уже было предопределено: им обеим, как и их старшей сестре Ли Ваньси, предстояло выйти замуж в статусе «сяньчжу». Трудно сказать, к каким последствиям привела бы порочная связь их матери с Тяньцзы — к добру или к худу для двух сяньчжу. Поставив себя на их место, Вэй Шубинь подумала, что если бы она была в таком положении, спокойное замужество и мирная жизнь стали бы пределом ее мечтаний.
Если бы эта несравненная красавица, прекрасная Ян Да, вот так тихо и бесследно скончалась на родильном ложе…
Она посмотрела на прелестное лицо на подушке — бледное от потери крови, оно казалось еще более трогательным и жалким, а выражение его было безмятежным и спокойным. Ян Буяо оставалась прежней: ее мимика и улыбка были по-прежнему выразительны, она была полна чувственного очарования, но в глубине души была еще более равнодушной и онемевшей, чем бывшая тайцзыфэй Чжэн Гуаньинь, безучастной ко всему сущему в подлунном мире.
Включая, вероятно, и собственную жизнь и смерть… Ян Буяо тоже смотрела на Вэй Шубинь, лежа на подушке. Прерывисто дыша, она вдруг спросила:
— Вэй-нянцзы… вы ведь так и не вошли во дворец, верно?
При прошлой встрече Вэй Шубинь намеренно позволила ей поверить, что она — новая любимая наложница Тяньцзы, и благодаря этому услышала немало сокровенных тайн. Это заблуждение было легко развеять — Ян Буяо стоило лишь спросить Пятую сестру Тяньцзы, Гуйян чжан-гунчжу. Вэй Шубинь и не надеялась, что ложь долго продержится, поэтому на вопрос ответила бесстрастно:
— Сейчас я постоянно проживаю в обители Цзысюй на территории Цзиньюаня.
На бледных, словно лепестки вишни, губах красавицы промелькнула улыбка:
— Тогда… ради чего все это…
«Ради чего? Почему я ввязалась в это и продолжаю преследование? Почему, не щадя собственной жизни, в самозабвении мечусь на восток и бегу на запад, и какой результат я получила в итоге? Почему, имея возможность пойти коротким путем, ведущим к всеобщему довольству и не требующим усилий, я упорно отказываюсь от него?»
Вэй Шубинь заглянула в свою душу, но не смогла найти ответа. Однако это чувство было ей знакомо — это смятение, это искушение, перед которым трудно устоять. Ей была знакома эта мука — когда видишь впереди ровную дорогу, устланную цветами и парчой, но сворачиваешь в тернии, чтобы трудиться там до мозолей на руках и ногах.
— Одну шэн крабовых клешней, две чи солодки и корицы, две лянь ослиного клея. Полторы шэн ферментированных соевых бобов, одну квадратную цунь порошка из оленьих рогов…
Она медленно диктовала рецепт служанке и стоявшему позади Ян Шидао, предоставляя им записывать и готовить лекарство. Ян Буяо слушала, укрывшись одеялом, с полным безразличием. Когда снадобье было приготовлено и ее дочь поднесла пиалу к кровати, она без лишних слов принялась пить — покорная, послушная… и отчаявшаяся.
«Если бы я послушалась твоего совета и объявила убийцей в деле линьфэнь-сяньчжу ее кормилицу Хэба, — подумала Вэй Шубинь, — то и тебя бы сейчас уже не было в живых. Поступив беспринципно ради выгоды один раз, поступишь так и во второй. Сделка с совестью дается нелегко, но стоит один раз встать на этот путь, назад дороги не будет».
Время было позднее, солнце село, и городские ворота закрылись, поэтому Вэй Шубинь осталась на ночь в монастыре Цыхэ. Когда она проснулась на следующий день, Ян Буяо стало заметно лучше, но немолодая монахиня, что обычно ухаживала за ней — бывшая жена её дяди и мать Ян Синьчжи, госпожа Ма — была еще слабее и немощнее, чем накануне. Медицинских познаний Вэй Шубинь не хватало, чтобы понять причину, но, к счастью, этим же утром Ян Шидао привез из дома Чай Инло.
Чай Инло первым делом осмотрела Ян Буяо и похвалила Вэй Шубинь, заметив, что та «сделала большие успехи и назначила верное лекарство», однако взгляд ее при этом был исполнен глубокого смысла. Вэй Шубинь ничего не ответила и повела ее к госпоже Ма. Ян Синьчжи снова принялся умолять у кровати. Чай Инло, затаив дыхание, долго прощупывала пульс, после чего вздохнула и спросила:
— Госпожа, простите Инло за прямоту, но кто обычно готовит вам еду? Есть ли у вас враги в этой обители? Кто мог… подмешать вам яд?
— Яд? — в один голос вскрикнули Вэй Шубинь и Ян Синьчжи. Лицо монахини из рода Ма было землисто-серым, но она лишь покачала головой.
Она не успела закончить фразу, как в двери вбежала молодая монахиня и в крайнем смятении доложила:
— Наставница, наставница, за воротами обители появился отряд людей и коней, они хотят забрать вас во дворец на встречу с хуанхоу Чжансунь!
- «Бедственная вода» (禍水, huòshuǐ) — китайское образное выражение для обозначения роковой женщины, приносящей несчастья. ↩︎
