— Вот оно как, — негромко произнёс Ван Цзи. — Вот оно как, — повторил он ещё раз.
— Как я мог позволить им стать тайными осведомителями? Поэтому я решил возглавить действия, исходя из собственного положения, даже ценой нарушения права экстерриториальности.
Ван Цзи приподнял бровь. Затем он в упор посмотрел на Чжими и, понизив голос, терпеливо продолжил убеждать его.
— Сколько ещё преступлений ты готов взвалить на свои с плечи, прежде чем успокоишься? Ты скрыл это даже от собственного заместителя. Послушай меня, подожди ещё два дня. До тех пор я хочу, чтобы ты помог мне, используя тактику массовости, уничтожить как можно больше саранчи.
Стая саранчи пролетела под ногами, и Чжими с силой наступил на насекомых. В этот момент в его глазах впервые промелькнула тень тревоги. Раздражение, нетерпение, неутолимое негодование — в его сердце переплелось множество чувств.
Чжими злился на бессилие главы провинции больше, чем кто-либо другой.
— Каковы основания?
— Мы с Чжэн Юйшунем, главой секретариата, уже отправили людей внутрь. Результаты станут известны очень скоро. Если ты сейчас начнёшь действовать опрометчиво, это может лишь помешать делу. Поэтому я прошу тебя: подожди два дня. Если через два дня не будет добрых вестей, тогда и воспользуемся этим способом.
Чжими впервые искренне удивился.
— Юй Шунь?
Одного этого имени хватило, чтобы мысли Чжими успокоились. Дела, которые Юй Шунь проворачивал за кулисами, не должны пострадать из-за его поспешности. Какой бы сильной ни была тревога, каким бы невыносимым ни было ожидание.
— Я понял… Если всего два дня, я подожду.
На лице Ван Цзи наконец появилось выражение облегчения.
● ● ●
Сю Ли спала уже два дня. Как бы ни было тревожно снаружи, как бы мало времени ни оставалось на последние приготовления, здесь, в Комнате Лазурной Луны, расположенной в глубине сада, вдали от тронного зала, не было слышно никакой суеты.
(«Как только рассветёт, настанет время отправляться… Интересно, что ей сейчас снится?..»)
Лю Хуа думала о Хун Сюули, которая пребывала в глубоком сне. Тогда Лю Хуа наложила на неё ещё несколько заклятий. Хотя она не могла продлить ей жизнь, всё же она была не совсем бессильна. Но это, вероятно, было последнее, что она могла сделать.
Синеватый лунный свет. Ряд из более чем десяти белых гробов. В самой глубине стоял одинокий стул из белого дерева; если сесть на него и прислушаться, можно услышать ветер, дующий неведомо откуда, качающий верхушки деревьев и издающий низкие звуки.
Говорят, шум морской пены звучит именно так.
Лю Хуа не испытывала неприязни к тому, чтобы сидеть здесь в одиночестве и слушать эти звуки.
— Дасяоцзе, дасяоцзе. Я слышал, что шум моря именно так и шуршит. Говорят, это называют гулом прилива. Как бы мне хотелось увидеть это своими глазами, посмотреть, что же это за зрелище.
Божественная сила Лю Хуа была огромна, она могла использовать её для «зрения» и «слуха». Будь то северное море или южное, она могла услышать и увидеть его в любой момент, стоит только захотеть. Но Юйю, должно быть, имел в виду совсем не это. Доказательством тому послужили его странные слова.
— Моя дасяоцзе, которая не может покинуть этот небесный дворец… Я бы очень хотел, чтобы вы увидели этот мир сами, без помощи магии, без вселения в чужие тела или отделения души. Тогда в один прекрасный день вы, дасяоцзе, обязательно услышите шум моря.
Лю Хуа не ответила. Ибо она давно знала, что ей не суждено покинуть дом семьи Пяо.
…В итоге до самого сегодняшнего дня Лю Хуа так ни разу и не слышала настоящего шума моря. Не то чтобы она намеренно избегала этого, просто незаметно пролетело время. Но взамен у неё появилась привычка: всякий раз, когда ей хотелось побыть одной, она приходила сюда, садилась на этот стул и прислушивалась к шуму ветра в кронах деревьев. К этому спокойному сердцебиению, похожему на рокот волн.
Лю Хуа бесшумно открыла тёмные глаза. Всё так же подпирая щёку рукой, она посмотрела прямо на девушку, появившуюся среди белых гробов.
— Надо же, ты всё-таки нашла это место, Хун Сюули.
— Это сон?.. Мне снилось так много снов… Увидев тебя во сне, я сама не заметила, как оказалась здесь…
Сю Ли, пребывая в полном недоумении, склонила голову набок и пробормотала эти слова.
Лю Хуа ничем не выдала своего удивления, но на самом деле это место не предназначалось для живых людей из плоти и крови. Возможно, дело было в том, что Лю Хуа однажды уже вселялась в Сю Ли… или в их кровном родстве, но степень сходства их духовных частот была поразительной. Кроме того, причиной могло быть и то, что она уже приводила Сю Ли сюда раньше. Как бы то ни было, состояние здоровья этой девчонки стало настолько плохим, что это уже нельзя было игнорировать — она всё ещё оставалась человеком, но уже приблизилась к состоянию существа иного порядка.
Способность переместиться к Лю Хуа одной лишь силой мысли не была чем-то, на что способен обычный смертный. Однако Лю Хуа лишь негромко отозвалась: «Вот как», не сказав ничего более. Если уж говорить о тех, кто перестал быть обычным человеком, то сама Лю Хуа была такой же и не имела права судить других.
— Сон это или реальность — на самом деле нет никакой разницы. Ты ведь пришла, чтобы о чём-то меня спросить?
Сю Ли сделала пару нерешительных шагов между белыми гробами и, помедлив мгновение, тихо кивнула. Затем она медленно направилась к деревянному стулу, на котором сидела Лю Хуа, и на ходу заговорила:
— Тогда… только ты знала, что я всё слышала?
Лю Хуа улыбнулась. Именно так — даже Чжу Цуй не догадывалась, что Лю Хуа оставила Сю Ли только способность слышать.
— Верно. На такую малость я способна. В любом случае, всё будет как прежде, никто не станет болтать лишнего. Что такое? Думаешь, лучше было бы не знать?
— Нет.
Сю Ли тихо ответила и глубоко вдохнула. Неожиданно дыхание спёрло, и резкая боль в груди заставила её лицо исказиться.
Лю Хуа, глядя на неё, снова спокойно произнесла те слова.
— Ну что? Ты всё ещё можешь выбрать — остаться в семье Пяо.
Сю Ли понимала: это последний шанс ответить на этот вопрос. Лю Хуа наверняка заметила, что Сю Ли всё ещё хранит слабую надежду на спасение своего тела и жизни. Словно лелея прекрасный сон, она ждала, что всё как-нибудь разрешится. Её решимость «вернуться» была искренней, но в то же время она напоминала детское безрассудство, которое может существовать лишь благодаря бессмысленной и хрупкой надежде.
Лю Хуа наверняка видела: решимость Сю Ли заслуживает похвалы, но на самом деле она ещё не до конца осознала, что такое смерть, и не смирилась с ней.
Именно поэтому Лю Хуа, не подавая виду, позволила Сю Ли услышать правду и, несмотря на уже высказанное желание девушки уйти, в самый последний момент вновь спросила, действительно ли она хочет уйти.
Сю Ли думала, что Лю Хуа не из тех добрых людей, кто даёт второй шанс, но она ошиблась. Возможно, Лю Хуа дорожила ею больше, чем Сю Ли могла представить, — дорожила её жизнью и её будущим.
Она хотела что-то сказать, но в горле застрял ком. Лишь приоткрытые губы мелко дрожали.
— …
Не выдержав, Сю Ли наконец разрыдалась. В то же время она сама удивилась этому порыву.
Однако, прорвавшись наружу, чувства больше не поддавались контролю. Сначала послышались всхлипы, а затем она зарыдала в голос, словно прорвало плотину. Сколько бы она ни вытирала лицо рукавами, крупные слёзы продолжали катиться из глаз. Всё вокруг расплылось, и вскоре она уже сама не понимала, почему плачет. Словно младенец, она рыдала без всякой причины, просто ради самого плача, и от этого плача всё её тело горело как в огне.
Ей хотелось пожить ещё хоть немного. Она думала об этом, когда шла на встречу с главой семьи Пяо, но это «хоть немного» на самом деле означало «гораздо дольше». Ей хотелось жить дольше. Когда бы ни пришла смерть, даже если оставшиеся дни можно пересчитать по пальцам, а конец уже близок, — как было бы хорошо, если бы это оставалось лишь туманным «когда-нибудь». Ей просто хотелось сохранить эту неопределённость, потому что Сю Ли была не в силах смотреть в лицо жестокой реальности. Больше всего её пугала она сама — та, что познала истину и теперь дрожала от страха.
Сю Ли чувствовала на себе взгляд Лю Хуа. Хотя она понимала, что плачет некрасиво, ей вовсе не было стыдно. Сю Ли думала: почему она может так плакать перед этой женщиной? Раньше, когда Сю Ли плакала, ей всегда приходилось сдерживаться, подавляя чувства, чтобы они не выплеснулись через край. Но сейчас всё было иначе.
Перед Лю Хуа Сю Ли не нужно было ничего терпеть.
Лю Хуа не была нежной. Вот и сейчас она не протянула Сю Ли руку и ничего не сказала, даже бровью не повела. И всё же Сю Ли чувствовала: пока она перед Лю Хуа, её слабость будет прощена. Лю Хуа знала о Сю Ли всё, включая её хрупкость и глупость, и не скрывала того, что ей это известно.
Словно ребёнок перед матерью, Сю Ли просто позволяла крупным слёзам катиться из глаз.
— Я… всегда… плачу… перед вами.
— Неважно… Давно уже я позабыла, как это — плакать…
— О? Вы тоже когда-то… плакали?..
Лю Хуа пристально посмотрела на Сю Ли. Никто и никогда не задавал ей подобных вопросов так прямо, как эта девчонка. К тому же та спрашивала, хлюпая носом и размазывая слёзы по зарёванному лицу.
Лю Хуа погрузилась в воспоминания и кивнула. Перед её глазами стояли десятки белых пустых гробов, выстроенных в ряд. Те «белые дети».
— Да… Я плакала только перед «белыми детьми». Но странно: когда я выросла и перестала плакать, они одна за другой погрузились в вечный сон, от которого нет пробуждения.
Лю Хуа могла открыться и показать свою внутреннюю слабость лишь перед ними — теми, кто сам был «слабым».
И они будто улучали момент, когда Лю Хуа становилась сильной и самостоятельной, чтобы одна за другой уснуть и больше не проснуться. Нет, эти девочки, которых считали немощными и телом, и духом, даже во сне продолжали поддерживать Лю Хуа.
Они окружали самую младшую, Лю Хуа, шумно просили спеть им Песню Луны или рассказать сказку о сумерках; они не могли выжить без её защиты. Однако, используя их тела, покоящиеся в гробах, Лю Хуа думала: кто же на самом деле не мог жить в одиночку? Кто из них был по-настоящему слаб? И в ком же действительно был изъян?..
В мыслях Лю Хуа, всегда призывавшей помогать слабым, «белые дети» занимали особое место.
Сколько людей, полных решимости идти до конца, бежали в семью Пяо — в это место вечного упокоения на другом краю радуги. Они возлагали все надежды на семью Пяо и, преодолев неисчислимые трудности, представали перед Лю Хуа, не в силах сдержать рыданий, совсем как Сю Ли сейчас.
Ш-ш-ш, ш-ш-ш. Огромная софора шумела, подобно морю. В прошлом Лю Хуа тоже случалось притворяться, будто она ничего не видит, и убегать от реальности. В те времена она верила, что счастье существует лишь по ту сторону гор или на другом краю радуги. Сама того не замечая, Лю Хуа разомкнула губы, и Сю Ли удивлённо уставилась на неё.
Она запела ту самую Песню Луны, которую бесконечно повторяла «белым детям». Колыбельную в лучах заходящего солнца, которую пела для Ли Ина, когда тот был ещё младенцем. Удивительно, но песня полилась прежде, чем разум успел её осознать. Теперь, когда всё мгновенно исчезло в пустоте, она всё ещё помнила эти пустяковые напевы.
Она не пела почти семьдесят лет… но, едва подумав об этом, поняла, что ошибается. Если вспомнить, в день, когда она приютила Ли Сян, она ведь пела для этой вечно плачущей малышки. Должно быть, то был последний раз. Ведь когда родился Сяо Ли Ин, Лю Хуа была в ярости оттого, что на свет появилась не девочка, и даже не навестила его.
Сю Ли сидела на земле, всхлипывая и шмыгая носом, точно дитя. Затем она закрыла глаза и замерла, вслушиваясь в голос Лю Хуа. Когда песня смолкла, с ресниц Сю Ли упала последняя слезинка.
— Эту песню… я уже слышала когда-то.
— …Слышала?
Лю Хуа нахмурилась. Все эти песни она сочиняла сама. Её родная мать лишилась рассудка сразу после рождения Лю Хуа и умерла, произведя на свет её младшего брата Ли Ина. Она была выдающейся жрицей, но потеряла сердце, чтобы дать жизнь Лю Хуа, и отдала жизнь вместо Ли Ина. Обезумевший от горя отец, «Дитя чудес», возненавидел Лю Хуа и запретил кому-либо петь ей колыбельные или детские песенки. Лишь «белые дети» пели для Лю Хуа лишённые лада напевы, и на их основе она сама сочинила бесконечное множество песен.
Любая из этих песен и каждая мелодия должны были быть известны лишь самой Лю Хуа. И уж точно не человеку «извне», такому как Сю Ли.
Но Сю Ли, утирая покрасневший нос, кивнула:
— …Моя нян пела её мне. Другие дети говорили, что никогда её не слышали… поэтому мне всегда это казалось странным.
Лю Хуа оцепенела от изумления. Мать Сю Ли, Принцесса Цянвэй. Та самая фея, которую пленил её отец.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
