Минчжу вовсе не считала, что Чжао Ши сможет долго продержаться. Разве мужчины не все одинаковы в своём поведении?
Ей было лень вдумываться в едва уловимые перемены, происходящие с Чжао Ши. Каждый день она ходила в кабинет, чтобы послушать, как Ци Чэн читает сказки Сяо Мань.
Сяо Мань училась довольно быстро, когда принималась за дело всерьёз. Она научилась писать своё имя, но выходило не слишком красиво, и она быстро всё забывала.
Перед дочерью Минчжу чувствовала себя увереннее и после занятий терпеливо учила её чертам.
Сяо Мань писала лишь по сто иероглифов в день. Стоило превысить это число, как она наотрез отказывалась брать кисть.
Ци Чэн приписывал стремительные успехи маленькой цзюньчжу в письме заслугам Минчжу и как-то вечером не поскупился на похвалу:
— Тайзыфэй очень умело обучает дитя.
Минчжу приняла это одобрение, скрыв стыд за толстой кожей лица.
Ци Чэн добавил:
— Однако нрав маленькой цзюньчжу и впрямь несколько своенравен и высокомерен.
Минчжу никогда не считала свою дочь высокомерной. Сяо Мань была очень послушной в её присутствии и исполняла всё, что она говорила. Девочка никогда не капризничала перед ней и была кроткой, словно мягкий комочек клейкого риса, если не считать того, что она слишком любила плакать.
Увидев её изумлённое лицо, Ци Чэн понял, что перед ней маленькая цзюньчжу наверняка ведёт себя совершенно иначе. Поразмыслив немного, он сказал:
— Вчера ваш покорный слуга случайно коснулся бабочки, которую растила маленькая цзюньчжу. Она очень рассердилась и тут же раздавила бабочку насмерть.
Выслушав это, Минчжу не слишком поверила.
По правде говоря, даже сам Ци Чэн был поражён, но если призадуматься, маленькая цзюньчжу всё же принадлежала к императорской крови и, вероятно, обладала властным и деспотичным характером. Она не любила, когда посторонние прикасались к её вещам.
Она скорее предпочла бы уничтожить их, чем позволить другим осквернить их своим прикосновением.
Ци Чэн сказал:
— Маленькая цзюньчжу ещё мала, её ещё можно обучить. Вы — её мать, она должна очень внимательно прислушиваться к вашим словам.
Минчжу сжала пальцы.
— Я поняла.
Она всё ещё не до конца верила в это.
Вечером, накормив дочь ужином, Минчжу обняла её и мягким голосом спросила о случившемся.
Сяо Мань пролепетала детским голосом:
— Да, это я её раздавила!
Минчжу крепче прижала к себе её маленькое тельце:
— Почему?
Сяо Мань нахмурилась:
— Стала нечистая! Противно! Нужно выбросить!
Минчжу вздохнула. В кого же она такая, если не в Чжао Ши? Она принялась вполголоса наставлять дочь, раз за разом внушая ей правильные мысли.
Сяо Мань начала засыпать. У Минчжу затекли локти, и она разбудила дочь:
— Впредь нельзя так поступать.
Сяо Мань, казалось, прислушалась:
— Нян, не сердись.
Минчжу слегка коснулась кончиком пальца её щеки:
— Ты даже понимаешь, что я сержусь?
— Да-да-да, каждый раз, когда нян сердится, она выпячивает губы.
— В следующий раз посмеешь так сделать?
— Больше не буду.
Минчжу решила, что в будущем должна чаще внушать дочери мысли о доброте, чтобы та не выросла капризной и своевольной.
Чжао Ши, услышав об этом случае, усмехнулся:
— Характером она в меня.
Минчжу холодно хмыкнула:
— И что хорошего в том, чтобы быть похожей на тебя?
Чжао Ши согласно кивнул, а затем произнёс:
— И впрямь, было бы лучше, если бы она больше походила на тебя.
Методы воспитания Чжао Ши отличались от методов Минчжу. То, что девочка раздавила несколько бабочек, не казалось ему чем-то значимым; он потакал её нраву, позволяя ей делать всё, что хочется.
Даже если в будущем дочь действительно вырастет грубым и деспотичным человеком, он всегда её прикроет.
Он не осмелился сказать это вслух, боясь разгневать Минчжу.
Порой Чжао Ши казалось, что было бы неплохо прожить так всю жизнь, притворяясь и обманывая себя. Он стал бы относиться к ней ещё лучше, чем прежде, и больше никогда не принуждал бы её делать то, что ей не нравится.
Но он не мог преодолеть внутренний барьер. Ему хотелось спросить, ненавидит ли она его? Но у него не хватало смелости открыть рот.
Она и так не желала оставаться подле него. Он боялся, что тогда она возненавидит его ещё сильнее.
Сразу после осеннего равноденствия Шэн Лин прислала человека с просьбой о встрече с Минчжу.
Приглашение сначала попало в руки Чжао Ши. Мужчина холодно усмехнулся, глядя на имя в записке. За две жизни Чжао Ши никогда не принимал Шэн Лин близко к сердцу и даже верил, что она такая, какой кажется на первый взгляд, прямодушная и лишённая коварства.
В прошлой жизни именно Шэн Лин примчалась к нему и сообщила, что видела Минчжу на заднем дворе с другим мужчиной в двусмысленной близости.
Тогда её лицо пылало гневом, словно она искренне считала, что Минчжу его не достойна.
Чжао Ши стоял за искусственной горкой и слышал, как Минчжу говорила тому мужчине, что никогда не любила его, что её сердце принадлежит другому и она в любой момент готова бросить его ради другого. Она спешила доказать свои чувства иному человеку.
В тот миг кровь во всём его теле промёрзла насквозь. Нахлынули чувства невероятной силы, и Чжао Ши потерял способность рассуждать здраво.
Шэн Лин втайне от него отправила Минчжу чашу с лекарством. Управляющий особняком велел проверить снадобье. Это было «охлаждающее» средство, предотвращающее беременность. Выпив его, женщина никогда бы не смогла иметь детей.
Редко что в особняке могло укрыться от его глаз.
Эту чашу с лекарством сначала принесли к нему на стол.
Чжао Ши недолго молчал, затем криво усмехнулся и махнул рукой, велев отнести его ей.
Однако то лекарство по какой-то причине превратилось в смертельный яд.
Когда он получил известие, её тело уже совсем остыло.
Она лежала в луже крови в своём красивом платье, лишившись дыхания.
Если бы сердце подвергли линчи, ощущения были бы такими же.
Чжао Ши приказал убить почти всех служанок и момо в особняке, но это уже ничего не могло исправить.
Чжао Ши бросил приглашение в жаровню, превратив его в пепел. Он стоял в тени, спиной к свету, с насмешкой в глазах. Его голос прозвучал холодно:
— Пусть она сначала придёт ко мне.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
