Чжао Ши воспользовался письменным столом Минчжу, разложил бумагу и подготовил тушечницу. Держа в руке кисть, он стоял статно и прямо, подобно нефриту.
Тёплый свет свечи освещал её безупречное, как нефрит, нежное и белоснежное лицо.
Через некоторое время Чжао Ши закончил писать документ о расторжении помолвки.
Тихий ветерок коснулся бумаги, и вскоре следы туши постепенно высохли.
Чжао Ши поставил печать на документе о расторжении помолвки и тотчас велел доверенному лицу во весь опор доставить это письмо в город Сянъян.
Минчжу уже лежала в постели и спокойно наблюдала за ним, не зная, что именно он пишет.
Она молча крепче сжала одеяло, отвернулась и медленно закрыла глаза, чтобы отдохнуть.
Когда сознание Минчжу затуманилось, одеяло на ней словно кто-то приподнял. Её щиколотку вновь обхватила ладонь и мягко потянула к себе, а тонкую штанину стали сантиметр за сантиметром подворачивать вверх.
Движения рук мужчины были нежными и лёгкими, он действовал с видимой осторожностью.
Измученная и уставшая Минчжу была не в силах открыть глаза. Во всём её облике не было ни настороженности, ни тени сопротивления, она спокойно прильнула к его груди.
Чжао Ши молча смотрел на рану на её колене, синяк всё ещё выглядел пугающе. Он взял порошок и с кротким и смиренным видом, сосредоточенно помог ей нанести лекарство, после чего внимательно осмотрел её голень. Сзади действительно виднелось отчётливое посинение. Видимо, удар ногой был не из слабых.
Тёмный блеск в глазах Чжао Ши стал глубже. Он поправил её одежду, надел на неё пару чулок, а затем вновь укрыл одеялом.
Черты лица девушки были изысканными, во сне она выглядела трогательно и невинно, её щёчки казались мягкими, а нежная кожа белела, подобно снегу.
Пальцы Чжао Ши в рукаве шевельнулись, он не удержался и слегка ущипнул её за мягкую щёку, совсем несильно.
Минчжу, кажется, потревоженная во сне, что-то невнятно пробормотала и лишь затем заснула снова.
На следующий день весенняя погода была прекрасной, тёплое солнце заглянуло в каждый уголок гостевой комнаты.
Минчжу проснулась в этой неге, но, попытавшись подняться, почувствовала, что колено всё ещё болит.
Биин поспешила её остановить:
— Гунян, в эти несколько дней вам лучше как следует отлежаться в постели и подлечить раны.
Лицо Биин было мертвенно-бледным. Даже сквозь лёгкий слой румян было заметно, что она крайне истощена.
Минчжу спросила, что с той случилось.
Биин опустила голову и, не меняясь в лице, ответила:
— Служанка плохо спала прошлую ночь.
Тогда Минчжу заботливо сказала:
— В таком случае иди и отдохни.
— Нет нужды, — Биин воспользовалась случаем, чтобы сменить тему. — Его Высочество перед уходом специально велел мне присматривать за вами эти два дня и не позволять вам вставать с кровати.
Минчжу почувствовала, что Чжао Ши делает из мухи слона:
— Со мной правда всё в порядке.
— Пожалуйста, не ставьте служанку в затруднительное положение.
— Мне действительно лучше. Не бойся, я ему не скажу.
Минчжу понимала, что Биин и остальные одновременно почитают Чжао Ши и боятся его, опасаясь наказания и не осмеливаясь нарушить его приказ.
Но ведь Чжао Ши не всемогущий небожитель. Если они не проговорятся, у него не будет возможности узнать.
Минчжу встала с постели. После умывания на столе уже был накрыт завтрак. Она выпила чашку сладкой каши и насытилась.
Биин заметила, что и лицо Минчжу-гунян выглядит неважно, поэтому спросила:
— Гунян, вам прошлой ночью снова снились кошмары?
Минчжу отложила палочки, потянулась, затяжно зевнула и, подперев рукой сонное личико, ответила:
— Это нельзя назвать кошмаром.
В памяти всплывали всё те же несколько картин. Кажется, позже Чжао Ши стал императором? Он почти перестал возвращаться в загородную резиденцию, где они жили раньше.
Чжао Ши во сне всегда казался таким печальным. Он молчал, почти не разговаривал и всё время был один. Стоя под лунным светом и глядя в неведомую даль, со спины он выглядел почти жалко.
Он стал Императором, но холод, исходящий от него, сделался лишь сильнее.
Однако Минчжу утешало то, что Чжао Ши, по-видимому, установил ей надгробную плиту и похоронил в месте с благотворной стихией. Только вот он, кажется, ни разу не приходил почтить её память.
Минчжу и сама не понимала, было ли это плодом воображения, порождённым её привязанностью в прошлой жизни, или же всё это произошло на самом деле.
Она пришла в себя и, не желая больше обсуждать эту тему, сказала:
— Биин, подай мне календарь.
Биин передала ей календарь.
Минчжу мельком взглянула на дату. До Праздника фонарей оставалось всего два дня.
Теперь у неё было «всё готово, не хватало лишь восточного ветра»1.
Она вовсе не собиралась быть для Чжао Ши тайной любовницей, которую нельзя показать свету, и становиться наложницей тоже не желала.
Мать перед смертью говорила ей, что даже выйти замуж за мужчину из простой семьи в качестве законной жены лучше, чем быть наложницей в доме богатого господина. Быть наложницей — значит с рождения быть ниже других. Муж — не её муж, к тому же приходится жить, оглядываясь на законную жену, быть осмотрительной и не сметь даже слова сказать вслух.
К тому же Чжао Ши любил лишь её внешнюю оболочку, а не её саму. Не дожидаясь, пока она состарится и подурнеет, он, как и в прошлой жизни, без колебаний дарует ей смерть.
— Гунян, на что вы смотрите?
— Ни на что, просто думаю, какой наряд на Праздник фонарей будет самым красивым.
— Его Высочество тайцзы непременно подготовит всё для вас заранее.
— Угу.
Слова Биин были чистой правдой. У Чжао Ши было немало причуд, особенно он любил наряжать её и успокаивался, лишь когда она выглядела необычайно красиво.
Но как бы прекрасно она ни была одета, она никогда не успевала выйти в этом, чаще всего он разрывал одежду прямо в спальне.
С виду мягкий и утончённый, а хватка крепкая.
В императорском дворце в это время куры взлетали, а собаки метались2. Весть о том, что тайцзы намерен расторгнуть помолвку, разнеслась повсюду, и об этом знали уже все.
Шэн Лин не переставала плакать и кричать, никак не ожидая, что её бяогэ (двоюродный брат по материнской линии) ради какой-то жалкой наложницы решит расторгнуть помолвку! Это было неслыханным позором.
Известие о том, что тайцзы вчера разразился великим громом, также разлетелось по всему дворцу. Слуги редко видели, чтобы обычно покладистый Его Высочество тайцзы впадал в такой гнев.
От одного взгляда на него леденели руки и ноги.
Истерики Шэн Лин были бесполезны, ведь тайцзы сам распоряжался своей женитьбой. Его слово было законом, и места для обсуждений не оставалось.
- Всё готово, не хватало лишь восточного ветра (万事俱备，只欠东风, wàn shì jù bèi, zhǐ qiàn dōng fēng) — метафора полной готовности, ожидающей лишь последнего решающего условия. ↩︎
- Куры взлетают, а собаки мечутся (鸡飞狗跳, jī fēi gǒu tiào) — идиома, описывающая состояние крайнего беспорядка и суматохи.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
