Наскоро умывшись и пообедав, Чжэньнян отправилась в переднюю часть лавки.
Теперь за прилавком в тушечной лавке оставался мальчишка-приказчик по имени А-Тан — пятнадцати лет. По меркам этого времени он уже считался взрослым, а вот в будущем, пожалуй, это сошло бы ещё за детский труд.
Но в эту эпоху тринадцать-четырнадцать лет как раз и были тем возрастом, когда начинали учиться ремеслу и торговому делу. К тому же А-Тан успел немного походить в частную школу и знал несколько иероглифов. Поэтому Чжэньнян и велела Чжэн Фули держать его при себе: сперва пусть служит в лавке, а заодно учится разбираться в туши, узнавать и оценивать её. В свободное время ему можно было ходить и в мастерскую — смотреть, как там работают, — хотя учиться обжигу сажи специально его никто не заставлял.
Но мальчишка был не промах, смышлёный. Он понимал, что попасть в тушечную лавку семьи Ли — редкая удача. Поэтому, хоть в лавке у него и без того хватало повседневной работы, стоило только выдаться минутке, как он убегал в задний двор, в мастерскую, в сажевую комнату, где помогал с самой грубой работой — то масла подлить, то ещё чем-нибудь подсобить. В итоге он даже приглянулся дядюшке Цюаню, мастеру по выжиганию сажи.
А дядюшка Цюань в мастерской семьи Ли считался человеком не последним, а одним из лучших в своём деле. Когда-то, в самом начале, когда Чжэньнян только приняла мастерскую под своё управление, именно Эргоу подбивал его устроить ей «первый удар для устрашения». Да только в тот раз не они дали Чжэньнян урок, а Чжэньнян — им.
Когда госпожа Ли приехала в Нанкин, открывая здешнюю лавку, она и дядюшку Цюаня взяла с собой, поручив ему сажевую комнату.
И если А-Тан попал к нему на заметку, значит, и правда ему улыбнулась судьба.
Так что в свободные минуты А-Тан теперь ещё и учился у дядюшки Цюаня обжигу сажи. Вообще, парень он был уживчивый, и в лавке его любили почти все.
Сегодня, поскольку прошлой ночью несколько управляющих и мастеров в лавке не ложились до утра, госпожа Хуан в конце концов велела А-Тану остаться на страже в торговом зале и принимать покупателей. Хоть возрастом он был ещё невелик, работал очень тщательно: с самого утра уже успел привести всё в лавке в полный порядок.
— Главная хозяйка, — поспешно приветствовал он Чжэньнян, едва та вошла.
Те, кто приехал из Хуэйчжоу, чаще называли её Чжэнь-гунян, а вот нанкинские люди почти все звали её главной хозяйкой.
— Много ли было дел с утра? — спросила Чжэньнян.
— Ничего особенного. Только несколько лавок приходили за товаром. Я отпустил всё по накладным, — ответил А-Тан и тут же подал ей утренние записи, чтобы она проверила счёт.
— Угу. Неплохо, — кивнула Чжэньнян, просмотрев товарные листы.
Потом они перекинулись ещё несколькими словами, в основном Чжэньнян давала ему наставления по торговому делу. А-Тан давно уже слышал от дядюшки Цюаня, что в умении работать с сажей главной хозяйке и вовсе нет равных, потому не упустил случая и задал несколько вопросов, которые сам никак не мог для себя прояснить.
Получив ответы, он с таким видом схватился за кисть и принялся всё записывать, будто получил сокровище.
Поговорив с ним ещё немного и убедившись, что в лавке всё спокойно, Чжэньнян вышла наружу. Был самый полдень, стояла жара, покупателей почти не было. Хозяева соседних лавок клевали носом у себя в торговых залах, приказчики сонно щурились, время от времени машинально обмахивая пыль метёлками из куриных перьев, а жёны владельцев, любящие посудачить, собрались в тени у дверей и вели свои бесконечные разговоры.
Разумеется, и вчерашняя история о том, как Гэ Цюцзе ловила неверных любовников с поличным, тоже не ускользнула от людских языков.
— Ха-ха, ну, зная Гэ Дана, госпоже Цао теперь не позавидуешь, — сказала одна из женщин.
— Если ей и впрямь придётся туго, так и поделом. Раз уж на такое решилась — пусть умеет и расплачиваться, — отозвалась другая.
Чжэньнян не интересовали эти пересуды. Она уже собиралась было вернуться в мастерскую и заняться сажей, но в последние дни почти безвылазно сидела там, а прошлой ночью и вовсе не спала до рассвета. Хоть утром ей и удалось немного выспаться, голова всё ещё оставалась тяжёлой. Поэтому она только предупредила А-Тана и пошла немного пройтись к речной дамбе напротив.
Там Чжэньнян привалилась плечом к старой иве — дереву, которому было не меньше сотни лет, — и прикрыла глаза. Ветер с берегов Циньхуая всегда приносил с собой какой-то сладковатый запах. А сегодня день стоял ясный, солнечный, и река под лучами поблёскивала золотыми искрами.
Зелёные ивы вдоль берега, синеватая дамба, голубое небо, белые облака, а дальше — чиновничья улица, раскинувшаяся перед глазами, словно ожившая картина из «Праздника Цинмин на реке»1… И мысли Чжэньнян сами собой унеслись куда-то далеко. Ей вдруг пришло в голову: если бы в будущем технологии дошли до того, что можно было бы открывать туры на несколько дней в древность, то это, наверное, стало бы самым популярным маршрутом на свете.
От этой мысли ей самой стало смешно и легко.
— Украсть у суетной жизни полдня досуга — у Ли-гунян, вижу, отменное настроение.
Голос прозвучал лениво и насмешливо. Чжэньнян невольно открыла глаза и обернулась.
Это был Ло Цзю. В руке у него была маленькая табуретка, другой он держал деревянное ведёрко, удочку и маленькую мотыжку, а на голове у него красовалась широкая соломенная шляпа. Вид самый что ни на есть заправского рыболова.
— В самую жару, в полдень, на рыбалку? По-моему, не лучшее время, — сказала Чжэньнян, взглянув на небо: солнце стояло прямо в зените.
— Да что тут особо выбирать? Захотел — пошёл да ловишь, — лениво ответил Ло Цзю и присел на корточки у кромки влажной земли, начиная выкапывать червей.
Вообще-то Чжэньнян очень хотелось спросить его о том, почему он на этот раз всё-таки дал деньги семье Тянь. Но, немного подумав, она решила, что толку в таком разговоре всё равно не будет, и потому промолчала, снова глядя на реку.
— Давай, протяни руку, подержи-ка, — вдруг донёсся сбоку голос Ло Цзю.
Чжэньнян в тот момент задумалась и машинально вытянула ладонь. В следующее же мгновение она почувствовала на коже что-то холодное, скользкое, извивающееся. Опомнившись и взглянув вниз, она увидела, что это дождевой червь, и лицо её мгновенно изменилось.
Но характер у неё был упрямый. Глубоко вдохнув, она с величайшим хладнокровием ухватила червя двумя пальцами и швырнула в воду. Неизвестно откуда тут же выметнулась огромная чёрная рыба и в один миг проглотила наживку.
Только после этого Чжэньнян повернула голову и бросила на Ло Цзю убийственный взгляд.
В прошлый раз с этими сяолунбао он тоже явно хотел выставить её в смешном виде, а теперь ещё и червяк. Где уж там он стал серьёзнее и спокойнее — да он по-прежнему всё тот же избалованный молодой господин из Хуэйчжоу, только и знает, что поддразнивать людей.
Ло Цзю между тем явно ожидал, что Чжэньнян вскрикнет, но не тут-то было. Получив ещё один взгляд, полный негодования, он невольно потёр нос.
— Прошу прощения. Я думал, что женщины, кажется, все боятся таких вещей.
— Я смотрю, у тебя прямо богатый опыт по части женщин, — тут же язвительно бросила в ответ Чжэньнян.
У неё внутри и без того тлел огонёк раздражения, вот колкость и сорвалась сама собой. Только едва слова слетели с губ, как ей самой почудилось в них что-то слишком уж кислое, почти ревнивое. А ведь вовсе не это она хотела сказать.
— Благодарю за похвалу. По правде говоря, именно потому, что опыта у меня нет, я и допускаю такие ошибки, — с совершенно серьёзным видом ответил Ло Цзю.
Чжэньнян смотрела, как он говорит это с самым серьёзным видом, и на миг даже не могла понять — нарочно он над ней подшучивает или и вправду не сообразил. Она подозрительно покосилась на Ло Цзю.
Но тот уже во все глаза смотрел вперёд, на улицу неподалёку, и вдруг нахмурился:
— Плохо дело. Пожар.
Чжэньнян невольно проследила за его взглядом и увидела, что над тем местом, где находилась вторая контора «Ихоушэн», в небо поднимается густой чёрный дым. Внутри дыма ещё и вспыхивали язычки пламени.
— Это у тебя в денежном доме горит? — поспешно спросила она, мгновенно забыв про червяка.
— Похоже, нет. Скорее, в соседней лавке с сырым шёлком, — сдвинул брови Ло Цзю.
И оба они тут же прибавили шагу, а потом и вовсе почти бегом бросились обратно.
Праздного люда на улице и без того было полно, а уж когда все увидели такое, сразу поднялся крик:
— Плохо дело! У семьи Гэ горит шёлковая лавка!
Так и оказалось, загорелась именно шёлковая лавка семьи Гэ. Только непонятно было, как это среди бела дня вдруг вспыхнул огонь.
Когда Чжэньнян подоспела, люди из соседних лавок уже тащили вёдра, тазы и всё, что только можно было наполнить водой, — все бросились тушить пожар.
В ту эпоху большинство лавок были деревянными, а у берегов Циньхуая ветер почти всегда гулял сильный. Если бы пламя не удалось вовремя прижать, сгореть могла целая улица. Потому все и всполошились. Даже несколько приказчиков и рабочих из тушечной лавки семьи Ли тоже поспешили помогать.
К тому же кто-то уже побежал в ямэнь, ведь там имелся водяной насос, а это в тушении пожаров было самое грозное средство.
К счастью, в этот раз люди из ямэня прибыли быстро: едва только занялся огонь, как подоспели и ямэньские служители.
После вчерашней ночной истории у семьи Гэ лавка сегодня так и не открылась. Очаг возгорания находился в заднем складе.
Стражники без долгих церемоний взяли таранное бревно и выбили двери шёлковой лавки, а потом бросились к складу во внутреннем дворе. Все таскали воду и лили на огонь; Чжэньнян тоже стояла сбоку и передавала вёдра.
Пламя пока ещё не разгорелось как следует, зато дым валил густой, едкий, от него сразу начинали слезиться глаза.
Тут прибежала Гэ Цюцзе. Увидев почерневшие, опалённые огнём мотки сырого шёлка, она враз побледнела:
— Мой шёлк! Мой шёлк!
С этими словами она осела на землю и разразилась громким плачем.
— Что толку сейчас плакать? — не выдержала Чжэньнян. — Спасайте лучше хоть что-нибудь, пока можно.
Ей и впрямь было тяжело смотреть на это. К тому же раньше Гэ Цюцзе однажды предупредила её, что к семье Ли собираются идти с возвратом туши. Теперь Чжэньнян просто возвращала услугу за услугу.
Люди вокруг тоже начали её уговаривать. В такой беде уже ничего не поделаешь — только и остаётся, что постараться уменьшить потери.
И тут из толпы, спотыкаясь и расталкивая людей, вырвались двое мужчин средних лет, с виду лавочники. Увидев, что происходит, они тоже всполошились не на шутку.
— Моё зерно!
— Моё сунцзянское полотно!
Оба почти кричали, глаза у них от тревоги готовы были вылезти из орбит.
Чжэньнян всмотрелась в них — лица были знакомые. Она прищурилась, присмотрелась повнимательнее и тут узнала: да ведь это же хозяева той зерновой лавки и той товарной конторы, что когда-то снимали помещение у её семьи.
И тут же она вспомнила, как тогда семья Гэ хранила товары этих двоих у себя на складе, лишь бы обойти налог на складские помещения. Выгоду из этого, конечно, извлекал прежде всего сам Гэ Дана.
Ну да, что собака за тысячу ли всё равно ищет падаль, а волк за тысячу ли — мясо. Выходит, Гэ Дана и теперь продолжал загребать деньги тем же способом. Боюсь, этим двоим теперь тоже не миновать убытков, а потом ещё придётся долго препираться с семьёй Гэ.
Тем временем общими усилиями пламя удалось прижать. Остался только густой чёрный дым, закоптивший чуть не полнеба.
Те, кто пришёл помогать, теперь начали понемногу расходиться. Во дворе семьи Гэ было навалено слишком много товаров, и все старались держаться подальше, чтобы потом не возникло ненужных подозрений. Поэтому люди остановились поодаль и только наблюдали.
Чжэньнян тоже стояла в стороне. Но, глядя, как отряд ямэньских служителей плотным кольцом окружил зерно и тюки из товарной лавки, и вспоминая вчерашнюю ночную сцену с тем, как Гэ Цюцзе ловила прелюбодеев, она всё сильнее ощущала: в этой истории что-то неладно.
И тут те двое хозяев, увидев, что их товар просто свален снаружи, испугались, как бы не пропало ещё больше, поспешно позвали телеги и велели своим приказчикам грузить всё назад.
— Эй, эй! Вы что это делаете? Решили поживиться на пожаре? — рявкнул один из ямэньских служителей и с размаху ударил короткой дубинкой по рукам одного из грузчиков.
— Господин служитель, нет, что вы! Какое там! Это же наш товар! — поспешили объяснить оба хозяина.
— Врёте! Это склад сырого шёлка семьи Гэ. Как ваш товар мог оказаться здесь? — вытаращил глаза служитель.
Услышав это, оба лавочника сразу поняли, что дело принимает дурной оборот. Они только разинули рты, пытаясь придумать объяснение.
И тут как раз подоспел сам Гэ Дана. Увидев происходящее, он поспешил вмешаться:
— Эй, старина Сунь, старина Лю, что за дела? Разве не я несколько дней назад купил у вас этот товар? Да, деньги я пока не отдал, но ведь мы условились: как только я сбываю товар, сразу с вами расплачиваюсь. Что же, вы не верите мне, Гэ Дана? Решили теперь пойти на попятную?
— Да-да, именно так, — тут же закивали оба, по фамилии Сунь и Лю. — Просто у вас пожар, вот мы сгоряча и запаниковали. Мелочность, конечно… подумали только, что вдруг вам сейчас нечем будет платить, а если товар при нас, то и на душе спокойнее.
Услышав слова Гэ Дана, оба хозяина сразу поняли: какой бы ни был ущерб, теперь говорить надо только между собой, с глазу на глаз. Никак нельзя позволить вмешаться властям, иначе всё пойдёт прахом.
Потому что если Гэ Дана и виноват в том, что тайком пропускал их товар через свой склад, то и они сами виноваты ничуть не меньше — в уклонении от налогов. Да что там говорить: только за это одно можно было лишиться половины товара, а такого удара они бы не вынесли.
— Решили переобуться на ходу? Поздно, — холодно бросил старший из служителей. — Нам донесли, что вы уклонялись от уплаты налога на складские помещения. И неважно, что вы теперь плетёте. Всё это зерно и сунцзянское полотно мы сперва забираем. А вы сами отправитесь с нами в налоговое управление и там уже всё как следует объясните. Если товар ваш, то предъявите корешки об уплате налога на складские помещения. Если же это товар господина Гэ, тогда пусть господин Гэ, как инспектор торгового ряда, предъявит документы о сделке и квитанции по торговому налогу.
И тотчас несколько ямэньских служителей обступили Гэ-сюньланя, а также хозяев Суня и Лю.
- «Праздник Цинмин на реке» (清明上河图 / Qīngmíng Shànghétú) – самое известное произведение китайского изобразительного искусства, часто именуемое «китайской Моной Лизой» художника Чжан Цзэдуань (династия Сун, XII век). Пятиметровый свиток из шёлка с изображением жизни и быта столицы Кайфэн во время весеннего праздника Цинмин.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
