— Лу Цюань, что это ты делаешь? — холодно спросил Гэ-сюньлань.
— Ничего не поделаешь. Это личный приказ евнуха Ма, велено доставить тебя на допрос, — с беспомощным видом ответил ямэньский служитель по имени Лу Цюань. Но тут же он подался ближе и, понизив голос, шепнул Гэ Дана: — Брат Гэ, не вини людей. Сам виноват: не того братом признал, не ту женщину взял.
— Это дело рук Хуан-волка и этой шлюхи Цао? — с ядовитой ненавистью процедил Гэ-сюньлань.
— Верно, — кивнул Лу Цюань.
Сам он на Хуанлана тоже смотреть не мог. Пусть ямэньские служители и числились в низших разрядах, но и у них было своё понятие о чести и верности. То, как поступил Хуанлан, вызывало одно лишь презрение. Его бы звать Белоглазым волком.
После этого Лу Цюань махнул рукой, и служители увели людей. Другие тем временем стали увозить и весь товар.
— Отец… — поджав губы, тревожно позвала Гэ Цюцзе.
— Цюцзе, ничего страшного, — хмыкнул Гэ Дана. — Это всё проделки Хуанлана и этой твари Цао. Явлюсь к евнуху Ма, всё объясню, и дело с концом. А ты пока будь осторожна, одна никуда не суйся. И с той дрянью Цао не связывайся, дождись, пока я вернусь, сам с ней разберусь.
— Поняла, — кивнула Гэ Цюцзе.
И вскоре люди из налогового управления увели и задержанных, и весь товар.
События менялись в одно мгновение: ещё минуту назад все тушили пожар, а в следующую — Гэ Дана и двух хозяев лавок уже схватили из-за дела с налогом на складские помещения.
Толпа вокруг, разумеется, тут же зашепталась.
Гэ Дана и прежде не слыл добрым человеком. За все эти годы, пока он держал в руках должность сюньланя, он не раз и не два вытягивал деньги из торговцев. Потому большинство лавочников на чиновничьей улице только радовались, что теперь налоговое управление взялось за него из-за складского налога.
Люди шептались:
— Ну вот и до Гэ Дана добралось. — Надо же, евнух Ма хоть раз доброе дело сделал.
Впрочем, нашлись и другие голоса:
— Да где это видано, чтобы тигр, сидящий на горе, не ел людей? Уберут Гэ Дана — придёт другой сюньлань, и кто знает, не окажется ли он ещё хуже.
Так и ползли вокруг самые разные пересуды.
Гэ Цюцзе стояла у дверей, не сводя глаз с той стороны, куда увели Гэ-сюньланя и остальных. На лице у неё было одно только беспокойство. Лишь когда все окончательно скрылись из виду, она словно опомнилась. До её слуха тоже долетали все эти шепотки, и от этого внутри у неё только сильнее вскипал гнев. Ей вдруг показалось, что все люди на свете отвратительны. Она вскинула глаза, зло обвела взглядом толпу, а потом с силой захлопнула дверь.
А Чжэньнян в этот момент уже всё поняла.
Дело было вовсе не только в налоге на склад. Если связать это со вчерашней ночью, с историей о неверности, становилось ясно: змею не добили — и вот она укусила в ответ.
Гэ-сюньлань и сам был человеком жёстким. После того как связь Цао и Хуанлана вскрылась, но их не схватили на месте, они, конечно, поняли, что Гэ Дана им этого не спустит. Вот потому и решили, что раз уж начали, так доводить до конца. Это был удар на опережение.
Чжэньнян ещё раз взглянула на плотно закрытые, почерневшие от копоти двери шёлковой лавки и покачала головой.
Да уж, тут всё запуталось так, что просто так не распутаешь.
Вообще говоря, если бы не то, что между Ли Чжэнпином и Гэ Цюцзе всё же оставалась некоторая супружеская привязанность, нынешнее положение семьи Гэ, пожалуй, только порадовало бы Чжэньнян.
В конце концов, если кто-то покушается на имущество твоей семьи, вряд ли ты станешь по доброте душевной думать о его благе. Да и то, что на этот раз Гэ Дана угодил в ловушку Хуанлана, в сущности, тоже произошло потому, что сам он был нечист.
А если сказать короче: кто живёт по законам цзянху1, рано или поздно платит по счетам.
С этой мыслью Чжэньнян тоже разошлась вместе с толпой зевак.
Между тем уже подступал вечер. Солнце клонилось к западу, и последние отблески заката ложились на изогнутые карнизы старых высоких стен, придавая им неожиданно роскошное сияние.
У уличного поворота вихрем подлетела повозка. Поравнявшись с Чжэньнян, она вдруг остановилась. Изнутри высунулась молодая женщина и окликнула:
— Чжэньнян!
— Юэцзюань? — Чжэньнян подняла глаза и удивлённо замерла.
А потом заметила в карете и другое лицо — Тянь Бэньчана — и сразу всё поняла. После того что произошло с семьёй Тянь, разве мог он не приехать? А раз вместе с ним прибыла и Сунь Юэцзюань, то, похоже, впредь именно Тянь Бэньчан станет вести все дела в Нанкине.
— Ли-гунян, — сложив руки в приветствии, сказал Тянь Бэньчан, — когда я улажу здешние дела, хотел бы пригласить вас и Третьего дедушку Чэна посидеть вместе и спокойно всё обсудить. Не откажете ли вы мне в такой чести?
— Тянь-гунцзы лучше сначала разберитесь с делами тушечной лавки семьи Тянь, — ответила Чжэньнян.
Она не сказала ни «да», ни «нет». В конце концов, мало услышать слова — надо ещё посмотреть на поступки. Сначала следовало увидеть, как именно поведёт себя Тянь Бэньчан.
— Хорошо. Я понял, — снова сложил руки Тянь Бэньчан.
После этого он велел трогаться. Сунь Юэцзюань ещё раз улыбнулась Чжэньнян, и та в ответ лишь кивнула.
Когда-то они были близкими подругами. Но из-за разности судеб к прежней близости уже было не вернуться.
По крайней мере, так казалось Чжэньнян.
Улыбка Сунь Юэцзюань сейчас, без сомнения, была искренней, но в ней чувствовалось и что-то нарочитое. Будто вместе с годами она утратила часть своей прежней живости. Прежде, если бы Сунь Юэцзюань хотела показать близость, она не стала бы вот так мягко улыбаться. Нет, она бы сначала рассмеялась, потом шутливо обругала бы Чжэньнян, а там, глядишь, ещё и принялась бы жаловаться, что та её совсем забыла, или упрекнула бы, что Чжэньнян только и думает о деньгах и совсем не дорожит дружбой.
Но теперь ничего такого не было.
Только эта ровная, кроткая улыбка.
А может быть, в этом и заключалась цена взросления.
Пока девушка не замужем, она может смеяться, болтать, сердиться без оглядки. Но стоит выйти замуж и стать женщиной в чужом доме, как от неё уже требуют мягкости, добродетели, скромности и благопристойности.
Думая об этом, Чжэньнян вернулась в тушечную лавку.
Как раз пришло время закрываться. Несколько приказчиков уже запирали двери, когда у входа в лавку семьи Ли остановилась ещё одна повозка.
Чжэньнян обернулась, взглянула на людей, выходивших из неё, — и лицо её сразу озарилось радостью.
— Старший брат, ты приехал! Почему же не написал заранее, чтобы я могла тебя встретить?
— Да к чему тут письма? Пока бы мы их писали, мы бы уже и на лодке добрались, — ответил Ли Чжэнлян.
С этими словами он обернулся и помог спуститься из повозки ещё одному человеку. Это была мать — госпожа Чжао.
Чжао и Ли Чжэнлян, мать с сыном, прибыли на одном судне вместе с людьми Тянь Бэньчана. Тянь Бэньчан, вообще-то, предлагал Чжао ехать с ними в одной повозке, но у той был прямой нрав: за добро она платила добром, за обиду — без колебаний отвечала тем же. Потому на Тянь Бэньчана она и смотреть не пожелала. А сам он торопился по семейным делам: едва сойдя на берег, сразу велел подать повозку, чтобы поскорее ехать дальше.
Вот почему Чжао и Ли Чжэнлян немного задержались.
Теперь же Чжэньнян не просто удивилась, она вся расцвела от счастья, чуть ли не лучась улыбкой.
— Матушка, а ты-то зачем приехала?
— Это ещё что за слова? Не рада матери? — Чжао осталась всё с тем же прежним нравом: стоило ей что-нибудь не так услышать, и лицо у неё тотчас становилось недовольным.
А между тем причина, по которой она вдруг решила отправиться в Нанкин, была очень проста.
Теперь дела семьи уже давно не были такими тяжёлыми, как в те времена, когда Чжэньнян только оказалась в этом мире. До настоящего достатка им, конечно, ещё было куда расти, но жить они уже могли вполне сносно. И Чжао больше не приходилось, как прежде, с утра до ночи выбиваться из сил в бесконечной работе.
Дед Ли теперь снова вернулся в тушечную мастерскую, и здоровье его словно и впрямь укрепилось от какого-то чудесного снадобья — стал куда бодрее и крепче. А коли мужу лучше, то и жена рядом оживает: бабушка тоже заметно воспрянула духом. Раз уж старики окрепли, на плечах Чжао само собой стало меньше забот.
К тому же дома была ещё старшая невестка Чжэн — та и вовсе не умела сидеть без дела. А невестка Ду, хоть и носила ребёнка, всё же жила под присмотром старшей родственницы по мужу, да и срок у неё был уже пять месяцев — пора спокойная, устойчивая, так что и тут особых хлопот не требовалось.
Вот и вышло, что у Чжао неожиданно оказалось много свободного времени.
А стоило ей заскучать, как она начала тосковать по дочери. На пальцах прикидывала: Чжэньнян уехала в Нанкин сразу после первого месяца, а теперь уже стоял седьмой, значит, почти полгода прошло. Всё-таки дочь ещё молода. Пусть в письмах у неё всё всегда было «хорошо» да «замечательно», но характер у этой девочки слишком уж упрямый и сильный, если что-то и случится, она скорее сообщит радость, чем беду.
И как раз кстати Ли Далан собирался ехать в Нанкин искать пути для закупки тунгового масла. Чжао подумала: раз уж сейчас у неё есть время, стоит поехать с ним и самой посмотреть, как там дочь. А потом, когда невестке Ду придёт время рожать, выбраться уже вряд ли получится.
Вот так она и отправилась в Нанкин вместе с Ли Чжэнляном и тем самым преподнесла Чжэньнян по-настоящему большой и радостный сюрприз.
— Да как же я могу быть не рада? — засмеялась Чжэньнян. — Я просто от неожиданности так обрадовалась, что у меня слова перепутались.
С матерью она умела обращаться. Стоило лишь чуть-чуть отбросить стеснение, сказать пару ласковых и ловких слов и ту уже можно было умаслить.
Так и вышло: едва услышав это, Чжао сразу повеселела и с нежностью похлопала Чжэньнян по голове.
Чжэньнян, конечно, тут же с теплотой взяла мать под руку и повела в дом. А за плату извозчику и прочие дорожные мелочи уже отвечала Сяо-я, спешившая следом.
В деревянном доме на заднем дворе госпожа Хуан как раз сидела с женой мастера Ма и обсуждала — что же ещё — дела семьи Гэ. Увидев вошедшую Чжэньнян, она ещё собиралась расспросить, что же там в конце концов произошло у Гэ, но тут заметила и вошедшую следом Чжао и сразу радостно воскликнула:
— Ай, неужто жена Цзинфу приехала!
Тут же поднялась суета: тётушку Ма отправили готовить комнату, тётушке Дао велели поскорее добавить блюд к ужину, а Чжао усадили как дорогую гостью.
Раньше эти две невестки не слишком много общались, но одна была прямой и открытой, другая — простой и цельной натурой. А после того как восьмая ветвь семьи Ли вернулась в старый дом, именно госпожа Хуан и Чжао лучше всего сошлись между собой. И стоило им теперь сесть рядом, как разговор потёк без конца.
Госпожа Хуан расспрашивала о делах в Хуэйчжоу, Чжао — о жизни в Нанкине, а Чжэньнян сидела рядом и слушала всё это с живейшим удовольствием.
То, что здоровье дедушки и бабушки пошло на поправку, Чжэньнян, в сущности, и ожидала.
Это было делом душевного состояния. Дедушка столько времени хворал главным образом потому, что не мог отпустить тревогу за тушечную мастерскую. Теперь же дела мастерской наладились, а восьмая ветвь благополучно вернула себе свою долю в общем деле. Узел, который так долго стягивал сердце старика Ли, наконец развязался — вот и силы к нему вернулись.
Но стоило заговорить о том, как восьмая ветвь семьи Ли вернулась в мастерскую, как невольно вспоминался и Ли Цзинфу.
В последнем письме, которое он прислал домой, он писал лишь об одном, что хочет заработать денег и выкупить обратно долю восьмой ветви в тушечной мастерской, чтобы искупить свою прежнюю вину. Теперь это желание Чжэньнян уже исполнила за него. Да только самого Ли Цзинфу рядом больше не было — ни живого не нашли, ни мёртвого.
И от этого на душе всё равно оставался тяжёлый вздох.
— Жена Цзинфу, ты уж не держи это на сердце, — мягко сказала госпожа Хуан, утешая Чжао. — Видно, такая уж у нас, у женщин семьи Ли, судьба.
С тех событий прошло уже больше года. Какой бы тяжёлой ни была боль, со временем она всё равно притупляется. Чжао лишь улыбнулась и дала понять, что уже смирилась и больше не хочет об этом думать.
К счастью, как раз подали ужин, и разговор сам собой перешёл на другое.
За столом Чжао вспомнила, что, когда они только вошли, госпожа Хуан расспрашивала Чжэньнян о семье Гэ, и потому тоже с любопытством спросила, что там стряслось.
Чжэньнян пересказала всё, что произошло после обеда, а потом добавила:
— На этот раз у семьи Гэ дело серьёзное. Если всё пойдёт худо, они и вовсе могут разориться.
— И поделом, — безо всяких церемоний отрезала Чжао.
Когда старшая госпожа Ли возвращалась в Хуэйчжоу вместе с семьёй Ли Цзинмина, она рассказывала Восьмому господину Ли о делах семьи Гэ. Тот потом, вернувшись домой, пересказал всё бабушке, а та, конечно, не удержалась и при случае похвалила перед Чжао Чжэньнян. Так что Чжао давно уже знала, какие расчёты строила семья Гэ.
А раз знала, что люди они недобрые, то и нынешнюю беду считала вполне заслуженной. Впрочем, Хуанлан и Цао, по её мнению, были ещё хуже.
— Кстати, а как теперь Чжэнпин? — снова спросила госпожа Хуан.
— В целом хорошо, — ответила Чжао, слегка нахмурившись. — На этот раз, пока Чжэнлян уехал, за нашей маслобойней присматривает он. Работает старательно, человек он хороший. Только есть одна беда — слишком уж замкнутый. За целый день от него и пары слов не услышишь. Его мать сватает ему невесту, зовёт свах, а он хоть бы что, и слушать не желает. Она от этого прямо выходит из себя и каждый день его бранит.
— У Чжэнпина на сердце многое лежит, — вздохнула госпожа Хуан. — Всё-таки с Гэ Цюцзе они когда-то делили одну постель, как ни крути, а хоть какая-то привязанность между ними была. Боюсь, он ещё не до конца это пережил. Жена Цзинмина слишком торопится.
— Это точно, — кивнула Чжао.
Так за неспешной беседой, пусть и полной самых обыденных, домашних пустяков, в доме всё равно разливалось семейное тепло.
- Цзянху (江湖 / jiānghú) – буквально «реки и озёра»; мир людей, живущих по своим негласным законам, вне официальной морали и власти.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
