Стоял самый полдень, да ещё в нестерпимую жару, и потому чиновничья улица выглядела непривычно пустынной и тихой. Зато хозяева лавок и приказчики повытаскивали маленькие табуреты и кресла, расселись под тенью карнизов у самых дверей, лениво обмахивались веерами и переговаривались друг с другом.
В этой праздной картине была своя особая, летняя нега.
У входа в тушечную мастерскую Ли, на синевато-зелёных каменных ступенях под навесом, госпожа Ли беседовала с бабкой Чоу, а Чжэньнян сидела рядом и обмахивала Седьмую бабушку веером.
Чуть поодаль, наискосок через улицу, под большим софоровым деревом возле денежного дома «Ихоушэн», тоже собралась компания: старый господин Ли, Третий старый господин Чэн и Третий дядя из семьи Ло.
Впрочем, говорили главным образом старик Ли и Третий господин Чэн — всё больше о делах туши и ремесле её приготовления, — а Третий дядя Ло лишь слушал в стороне. Как-никак он был простым крестьянином, и вставить слово в такие разговоры ему было особенно нечего.
— Чжэньнян, отнеси дедушке и остальным половинку арбуза, — сказала в эту минуту Чжао, выходя из мастерской с деревянной дощечкой в руках. На дощечке ровным рядом лежали уже нарезанные ломти.
Корка у арбуза была свежая, зелёная, мякоть — ярко-алая; на них было прохладно смотреть, не то что есть.
— Хорошо, — отозвалась Чжэньнян, взяла дощечку и пошла через улицу.
Едва она подошла, как расторопный приказчик из «Ихоушэна» уже мигом вынес скамейку. Дощечку поставили на неё, а Третий дядя Ло без всяких церемоний взялся раздавать куски по одному каждому в руки.
И как раз когда все с удовольствием ели арбуз, у дверей «Ихоушэна» остановился экипаж.
У денежного дома людей всегда бывало много, так что сперва никто не обратил особого внимания. Но когда из повозки вышел Ван Сыфан, все невольно удивились. Хоть он и приходился Ло Вэньцяню дядей, отношения у них были хуже некуда. Обычно он здесь почти не появлялся, и потому его визит невольно вызывал вопросы.
Спустившись с повозки, Ван Сыфан равнодушно скользнул взглядом по людям, сидевшим под софорой с арбузом в руках, а затем его глаза остановились на Чжэньнян. Он тихо хмыкнул и вошёл в денежный дом.
В его виде было что-то недоброе.
Чжэньнян только недоумевала: чем она-то могла ему не угодить?
В это время Ло Цзю как раз вёл в конторе расчёты с торговцем тканями из Сунцзяна. Увидев, как Ван Сыфан входит с мрачным лицом, он ничего не сказал, лишь велел одному из приказчиков провести гостя в отдельную комнату для приёма. Сам же продолжил счёты и вошёл туда только после того, как полностью закончил дело с тем торговцем.
У Ван Сыфана и без того всё внутри кипело, а тут его ещё заставили подождать, так что лицо у него стало ещё мрачнее. Едва Ло Цзю вошёл, он без всяких предисловий бросил:
— Откажись от этой помолвки с семьёй Ли. И чем скорее, тем лучше.
— На каком основании? — холодно спросил Ло Цзю.
— На каком основании? Ты ещё спрашиваешь на каком основании? — взвился Ван Сыфан. — Ты ведь в Нанкине человек не последний, новости до тебя доходят быстро. Неужели не слышал, что семья Сюй справлялась о девушке из семьи Ли? А ты именно в такой момент спешишь сговориться с Ли-гунян — это что, не пощёчина семье Сюй? Ты вообще собираешься дальше жить в Нанкине или нет? Ты всего лишь торговец, кем ты себя возомнил? Хочешь погибнуть сам — не тяни за собой других!
Он сыпал вопросами один за другим, даже не переводя дыхания.
Теперь, когда новый император уже взошёл на трон, власть при дворе из-за недостатка у государя решительности почти целиком сосредоточилась в руках Сюй Цзе. Достаточно было вспомнить хотя бы наставника императора Лунцина, Гао Гуна: из-за непримиримой вражды с Сюй Цзе тот был вынужден подать прошение об отставке по болезни и вернуться домой. Конечно, у самого Гао Гуна тоже были слабые стороны, иначе император, возможно, и попытался бы его защитить. Но если уж даже при таком положении семья Сюй была столь могущественна, то нарочно идти ей наперекор — разве это не всё равно что самому лезть в петлю?
На губах Ло Цзю появилась усмешка, а в глазах блеснул холодный сарказм.
— Когда-то, когда мои отец с матерью пришли искать у вас приюта, вы ведь вели себя точно так же, не правда ли? Так что не тревожьтесь. В Нанкине все знают, что мы с дядей друг другу хуже врагов. Да к тому же дядя пользуется расположением Второго господина Сюя. Уж кого-кого, а вас это дело точно не затронет.
— Ты!.. — Ван Сыфан от его резкой отповеди едва не задохнулся от злости.
А когда Ло Цзю снова заговорил о его родителях, лицо Ван Сыфана и вовсе пошло пятнами — то белело, то наливалось синевой. Лишь спустя некоторое время он с трудом выдавил:
— Я знаю, ты ненавидишь меня за то, что тогда я не приютил твоих отца и мать и в итоге они пропали после встречи с речными разбойниками. Но ты бы хоть подумал: твоих родителей слишком сильно затронуло дело Ло Лунвэня. Я всего лишь торговец, неужели ты думаешь, что я мог бы их укрыть и уберечь, если бы захотел?
Он тяжело вздохнул и продолжил:
— К тому же после того случая я велел навести справки. По тому, что удалось узнать, твои родители, возможно, вовсе не погибли. Те речные разбойники, скорее всего, были бывшими морскими пиратами, когда-то ходившими под рукой Ло Лунвэня. Не исключено, что теперь твои отец с матерью живут где-то за морем.
Пусть в своё время он и не принял родителей Ло Вэньцяня под кров, но мать Ло Вэньцяня всё-таки была его единственной младшей сестрой. Совсем не тревожиться о её судьбе он не мог и потом всё же пытался разузнать хоть что-то.
Услышав эти слова, Ло Цзю немного смягчился.
— Почему же вы не сказали этого раньше?
— Сказал? И что бы я сказал? — жёстко отрезал Ван Сыфан. — Ты, щенок, едва появился в Нанкине, сразу записал меня во враги. Что тут ещё говорить? К тому же это лишь мои догадки. Как было на самом деле, не знает никто.
Ло Цзю замолчал.
Тогда Ван Сыфан снова заговорил:
— Всё равно этот брак с семьёй Ли невозможен. Послушай меня: пока обряд нацай ещё не совершен, можно всё остановить. Ты не так легко создал своё нынешнее дело — не губи его понапрасну.
— Невозможно, — отчеканил Ло Цзю. — Когда-то это было решением моей матери. Теперь это моё собственное решение. Ли Чжэньнян в этой жизни станет моей женой.
Пусть известие о том, что родители, возможно, живы, и немного остудило его давнюю ненависть к Ван Сыфану, но оно не могло стереть другого: после падения семьи Ло тот встретил их с матерью холодностью и равнодушием. А кроме того, в том, что Ло Цзю уже решил, переубедить его несколькими словами было невозможно.
— Ты!.. — Ван Сыфан чуть не лопнул от злости. Этот мальчишка, как и его мать в своё время, упрямо шёл до конца, раз выбрав дорогу.
Но Ло Цзю заговорил снова:
— И ещё, дядя. У меня для вас тоже есть несколько искренних слов. Цветы не цветут вечно, и человек не может вечно жить в удаче. Семья Сюй ныне достигла предела могущества, но за расцветом неизбежно приходит увядание. Пусть у старшего секретаря Сюя и безупречная репутация, среди его потомков и родни немало недостойных. А уж придворные распри между партиями — не то, в чём люди вроде нас с вами способны по-настоящему разобраться. Поэтому, занимаясь торговлей, надо держаться середины и правды и ни в коем случае не искать опоры вслепую, льстиво примыкая к сильным мира сего.
С этими словами Ло Вэньцянь сложил руки в вежливом поклоне:
— У меня ещё есть дела. Не смею более задерживать дядю.
Сказав это, он вышел и снова занялся своими делами.
Ван Сыфан ушёл ни с чем, кипя от злости. Дядя и племянник расстались в крайне дурном расположении духа.
Ло Цзю стоял в дверях и смотрел ему вслед.
Лицо у него тоже было невесёлое.
При таком исходе те, кто сидел снаружи и спасался от жары, и без слов поняли, что дядя с племянником расстались в ссоре. Впрочем, этого как раз все и ожидали.
О чём именно они говорили, никто не знал, да и выспрашивать не собирался, у каждого в доме свои тайны и свои заботы.
Так на следующий день, в счастливую дату, по ходатайству Третьего господина из семьи Чэн, семья Ло совершила весь положенный ряд обрядов: нацай, вэньмин, нацзи.
После этого хозяева и хозяйки соседних лавок один за другим стали заходить поздравить. Помолвка была заключена официально, и семьи Ли и Ло отныне породнились.
К вечеру багровые закатные облака ещё сильнее залили чиновничью улицу красным светом — всё кругом словно дышало радостью и праздничным настроением.
Сяо-я убирала выставленные снаружи табуреты, на которых днём сидели в прохладе, а двое приказчиков уже поднимали дверные щиты, лавка вскоре должна была закрыться.
Чжэньнян стояла у входа, когда к ней неторопливо подошёл Ло Цзю, неся в руке кувшин вина. Завтра Седьмая бабушка, дед Ли и остальные должны были покинуть Нанкин и вернуться в Хуэйчжоу. Ли Чжэншэнь оставался здесь, а мастер Ма, тётушка Ма и Сяо-я всей семьёй не ездили домой на Новый год, так что теперь, когда в тушечном деле наступил летний мёртвый сезон, Чжэньнян отпустила их в отпуск, как раз чтобы они могли ехать вместе с Седьмой госпожой.
Поэтому вечером, само собой, был назначен прощальный ужин.
После помолвки Чжэньнян и Ло Вэньцяня, за исключением самого дня обручения, особенно строгих запретов между будущими супругами не соблюдали. Всё-таки они были не чиновной семьёй: простым людям и в обычные дни приходилось хлопотать о пропитании. А раз уж помолвка состоялась, значит, отношения обрели имя и основание; напротив, если они теперь чаще виделись, никто не смотрел на это косо. Настоящие ограничения начинались разве что за месяц до самой свадьбы.
— Чжэньнян, я уже предупредил Третьего дедушку Чэна. Он чуть позже зайдёт, оставь ему дверь незапертой, — сказал Ло Цзю, подойдя ближе.
— Хорошо, — кивнула Чжэньнян.
И в эту минуту снова послышался стук колёс.
Все невольно обернулись. Подъехав почти вплотную, экипаж вдруг остановился, и из него вышли Тянь Жунчан и Тянь Жунхуа.
Тянь Жунчан весь сиял самодовольством и, сложив руки в приветствии, развязно раскланивался со знакомыми хозяевами лавок вокруг. На его лице так и читалось: «Ну вот, я снова вернулся».
А Тянь Жунхуа, заметно осунулась по сравнению с прежним, но в каждом её движении теперь проступали какая-то острота и сдержанная глубина. В эту минуту она направилась прямо к Ло Вэньцяню и Чжэньнян.
Хозяйки лавок и приказчики вокруг тут же вытянули шеи, а в глазах у всех загорелось жадное любопытство. Почти все слышали, что когда-то Ло Цзю и Третья госпожа Тянь были обручены. А теперь Ло Вэньцянь уже помолвлен с Ли-гунян. Что же сделает госпожа из семьи Тянь? От такого зрелища разве можно было не ждать хоть какой-нибудь развязки?
— Вэньцянь, Чжэньнян, я слышала, вы обручились. Поздравляю! — сказала Тянь Жунхуа, подойдя к ним.
— Благодарю, — спокойно ответил Ло Вэньцянь.
Чжэньнян тоже лишь кивнула.
Тянь Жунхуа ответила тем же, уже было повернулась, чтобы уйти, но вдруг снова оглянулась и спросила Ло Вэньцяня:
— Значит, все те клятвы у гор и морей1 были ложью?
Сказав это, она вскинула брови и бросила взгляд на Чжэньнян.
— Об этом тебе лучше спросить саму себя, — всё так же спокойно сказал Ло Вэньцянь.
— Ха, вот как. Значит, ты всё-таки меня ненавидишь, — проговорила Тянь Жунхуа, а потом почти шёпотом добавила: — Впрочем, если не было любви, откуда бы взяться ненависти?
После этого она ещё раз посмотрела на Чжэньнян и ушла.
С самого своего появления Тянь Жунхуа вроде бы говорила с Ло Цзю, но все её невидимые стрелы летели в Чжэньнян.
Однако Чжэньнян оставалась совершенно спокойной и молча наблюдала за происходящим, так что все выпады Тянь Жунхуа словно били кулаком по вате. Разумеется, пожелай Чжэньнян ответить, способов у неё нашлось бы немало. Но ей это казалось бессмысленным — только доставить зевакам зрелище.
Куда лучше победить без приёма2.
Брат с сестрой Тянь вскоре вошли в тушечную мастерскую семьи Тянь, а люди вокруг, так и не увидев желанного скандала, с досадой разошлись по своим делам.
А Ло Вэньцянь между тем всё смотрел на Чжэньнян.
Та не выдержала и сердито покосилась на него.
Ло Вэньцянь невольно потёр нос и сказал:
— Когда-то она мне и вправду нравилась. И клятвы тоже были. Если бы с семьёй Ло не случилась та страшная беда, я, быть может, и в самом деле уже ввёл бы её в дом, и, возможно, мы жили бы в согласии, как цитра и сэ3. Только в жизни нет сослагательного наклонения. Чувства, подобные отражению цветов в зеркале и луны в воде, не выдерживают ударов судьбы. И клятвы у гор и морей не сравнятся с тем, чтобы вместе пройти через беду и молча быть рядом. Ты понимаешь, о чём я?
— Понимаю, — кивнула Чжэньнян.
То, что Ло Вэньцянь мог говорить об этом так открыто и спокойно, как раз и значило, что всё прошлое он уже отпустил.
— Похоже, ты совсем не сердишься, — нахмурился Ло Вэньцянь с каким-то странным, почти детским разочарованием.
— Кто сказал, что не сержусь? Я очень даже сержусь, — с самым серьёзным видом ответила Чжэньнян.
А про себя сердито подумала: и чего он, собственно, ещё ждёт? Чтобы она прямо тут устроила сцену? Это значило бы ровно то, чего добивалась Третья госпожа Тянь, — выставить её на посмешище перед всеми.
Глядя на упрямый блеск в глазах Чжэньнян, Ло Цзю невольно тихо, глухо рассмеялся.
Воистину, женское сердце — что игла на дне моря.
- Клятвы у гор и морей (山盟海誓 / shānméng hǎishì) — образное выражение для вечных любовных обетов, нерушимых клятв в любви.
↩︎ - Победить без приёма (无招胜有招 / wú zhāo shèng yǒu zhāo) — образное выражение из китайской боевой и литературной традиции: одолеть противника не прямым ответом, а более высоким, невидимым умением или полным отсутствием реакции.
↩︎ - Цитра и сэ (琴瑟 / qínsè) — два струнных инструмента, традиционный символ супружеской гармонии и согласия.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
