После этих слов Хай Жуй невольно ещё раз посмотрел на Ли Чжэньнян. Речь этой Ли-гунян и впрямь была стройной, с доводами и основаниями. Только вот то, что девушка из достойной семьи вот так появляется перед людьми и выступает в судебной зале, ему решительно не нравилось. Говорят, Хуэйчжоу строго чтит обряды и правила благопристойности, но, похоже, не во всём.
На самом деле, когда Хай Жуй разбирал дела в Нанкине, он тоже знал, что находились всякие проходимцы, которые цеплялись за сущие пустяки и подавали жалобы. Но, во-первых, нрав у него был слишком прямой и строгий, а служащие ямэня по большей части были людьми скользкими и уклончивыми; между ними трудно было найти согласие. Поэтому некоторые дела он и вправду не мог расследовать до мельчайших подробностей, и собственное суждение неизбежно играло свою роль.
Однако в поступках у него был один твёрдый принцип: если бедный люд жаловался на богатого торговца, он почти всегда выносил решение в пользу бедняка. Даже если среди жалобщиков попадались плуты, таких всё же было меньшинство.
А когда из двух зол выбирают меньшее, богатый человек способен вынести больше. Даже если он и в самом деле окажется обижен несправедливо, чаще всего это обернётся лишь потерей серебра. Но для бедняка, если за него некому вступиться, обида так и останется без ответа, жизнь станет невыносимой, а то и вовсе закончится разорением семьи и гибелью близких.
Поэтому Хай Жуй предпочёл бы обидеть богатого, лишь бы оставить бедному путь для восстановления справедливости.
— Господин, эта Ли-гунян говорит ловко, словно язык у неё без костей, но ей не скрыть того факта, что маслобойня Ли прежде принадлежала нашей семье Ду! Просим господина восстановить справедливость! — услышав речь Ли Чжэньнян, братья Ду, конечно, не могли не возражать и снова громко завопили о своей обиде.
Хай Жуй нахмурился.
В действительности слова Ли-гунян тоже были лишь рассуждением. Прошло уже много лет; кроме прежнего судебного досье, хранившегося в ямэне, других доказательств почти не осталось. А что до этого досье, то, учитывая отношения семьи Ли с прежним уездным главой Вэем и регистратором Юнем, Хай Жуй не мог поверить ему полностью.
Значит, выходило, ему всё же придётся держаться своего принципа.
Даже если он ошибётся, даже если возникнет несправедливый долг, он, Хай Жуй, один возьмёт его на себя.
Подумав так, Хай Жуй решительно сжал своё худое лицо, ударил судейским бруском и объявил:
— Слушать приговор. Как сказали братья Ду, маслобойня Ли действительно была в своё время куплена братьями Ду у прежнего хозяина…
Услышав это, Чжэньнян ощутила, как в голове у неё всё помутилось. Сидевшие сбоку старшая госпожа Ли и дед Ли тоже изменились в лице.
По этому тону было ясно, что господин Хай всё-таки намерен до конца поддержать братьев Ду.
Братья Ду в это время, разумеется, втайне ликовали.
— Господин… — старшая госпожа Ли тоже взволнованно поднялась, перебивая Хай Жуя.
— Просим господина восстановить справедливость! — братья Ду, конечно, поспешили воспользоваться случаем и ударить, пока железо горячо.
И как раз в этот миг снаружи ямэня снова раздался грохот барабана.
— Господин, плохо дело! Снаружи пришло множество простых людей, хотят подавать жалобы! — торопливо доложил служитель, охранявший ворота.
— Примите их жалобные бумаги и внесите сюда, — сказал Хай Жуй.
— Их слишком много… несколько сотен человек. Все собрались у ворот ямэня. Так и до беспорядков недалеко, — побледнев, сказал служитель.
Такую картину он видел разве что тогда, во время отравления тунговым маслом.
Услышав, что несколько сотен человек собрались у ворот ямэня, Хай Жуй уже не мог усидеть на месте. О вынесении приговора пришлось забыть. Он поспешно повёл людей к воротам.
В это время перед ямэнем уже было людское море. Куда ни глянь — всюду головы. Вся улица перед управой была забита так, что и вода бы не просочилась.
Во главе толпы стояли Ло Двенадцатый из деревни Ло, Ван Дун из деревни Ван, Ли Шуген из семьи Ли и ещё один старик. Увидев, что Хай Жуй вышел, они все один за другим опустились на колени.
А за каждым из них на колени опустилась целая толпа людей.
— Что у вас за дело? Какие у вас обиды — подавайте их наверх. Не собирайтесь здесь толпой: если случится беда, это будет нехорошо, — строго сказал Хай Жуй.
— Господин, мы — жители деревень Ло, Ли и Ван, — заговорил Ло Двенадцатый из деревни Ло. — Услышали, что господин разбирает дело о давнем отравлении тунговым маслом в маслобойне Ду. Все мы — пострадавшие. Только благодаря тому, что семья Ли спасла и лечила нас, мы остались живы. Но люди, совершившие тогда преступление, до сих пор гуляют на свободе. Мы, малые люди, просим господина восстановить справедливость и строго наказать братьев Ду, виновных в том деле.
— Господин, нас здесь больше сорока человек из города. Мы тоже пострадавшие от того давнего отравления тунговым маслом. Просим господина вступиться за нас и сурово наказать братьев Ду, — сказал старик, стоявший впереди.
В это время Фан Хуай, который вместе со всеми вышел посмотреть, увидев этого старика, поспешно втянул голову в плечи и попытался отступить обратно в ямэнь.
Только старик, хоть и был уже немолод, ногами оказался совсем не слаб. Он сразу заметил Фан Хуая, и борода его задрожала от гнева. Уже не заботясь о торжественности и строгом порядке ямыня, он бросился вперёд и вытащил Фан Хуая за собой.
— Паршивец! Есть у тебя хоть капля совести? Если бы тогда семья Ли не спасла тебя и не лечила, разве был бы у тебя сегодняшний день? Я убью тебя, неблагодарного мерзавца! — кричал старик и уже занёс кулак.
— Старик Фан, старик Фан, погодите! Выслушайте меня! Дядюшка Чэнь Шу сказал, что тогда отравление тунговым маслом устроила за спиной всех семья Ли! — Фан Хуай, прикрывая голову руками, метался в страхе и жалобно оправдывался.
— Тьфу! Чушь собачья! — старик зло сплюнул. — Когда тогда все отравились тунговым маслом, мы первыми прибежали к маслобойне Ду. В тот момент эти два паршивца из семьи Ду как раз распоряжались, чтобы люди давили масло. От масляного пресса ещё несло густым запахом тунгового масла, а они даже не велели его промыть — сразу приказали снова давить рапсовое. Масло, что вышло из-под пресса, всё было перемешано с тунговым! Мы их тогда на месте и поймали. А не поймай — ещё неизвестно, сколько бы людей снова отравилось! Ах ты, мерзавец, небось получил от них несколько монет и теперь совесть продал, ложь несёшь? Вот я тебя сейчас до смерти забью!
Старик, говоря это, снова отвесил Фан Хуаю звонкую пощёчину.
Когда в тот год вспыхнуло дело с тунговым маслом, они, городские жители, сразу бросились к маслобойне Ду и прямо там застали братьев Ду с поличным.
Фан Хуай, получив удар, не смел даже пискнуть. Он только обхватил голову руками и присел на корточки.
В это время из толпы вышли несколько лекарей и людей, похожих на ямэньских письмоводителей. Они поклонились Хай Жую и сказали:
— Господин Хай, о тогдашнем деле с тунговым маслом мы все прекрасно знаем. Даже сами братья Ду в тот год всё признали. Теперь мы услышали, что братья Ду снова обвиняют семью Ли в захвате чужого имущества, и потому добровольно вышли свидетельствовать за семью Ли.
Один из письмоводителей даже подал наверх следственное дело по тому давнему отравлению тунговым маслом:
— Господин, когда тогда случилось дело с тунговым маслом, именно ничтожный водил людей в маслобойню Ду для проверки. Здесь записи, сделанные на месте; в них есть и отпечатки рук братьев Ду. Прошу господина ясно расследовать. Ничтожный готов поручиться за это всем своим домом и жизнью: каждое слово — правда, ни одного пустого знака. Это также долг и честность ничтожного на службе.
Хай Жуй принял дело и стал внимательно его просматривать.
— Господин, этот Чэнь Шу был просто прихвостнем братьев Ду. Тогда, пользуясь их силой, он не раз удерживал с нас деньги. После того как хозяин Ли принял маслобойню, Чэнь Шу хотел снова действовать по-старому, но хозяин Ли выгнал его из маслобойни. Всё, что он говорит, — выдумка от начала до конца. Ещё смеет говорить, будто видел собственными глазами! В тот год он, хоть и числился управляющим, кроме дней выдачи жалованья в маслобойне почти не появлялся. А мы все — старые работники: ещё при прежнем хозяине трудились здесь и обо всех делах маслобойни знаем ясно. Мы не позволим этому злодею переворачивать чёрное и белое!
С этими словами из толпы протиснулось ещё несколько мужчин. Одежда на них была лоснящаяся от масла; они тоже обратились к Хай Жую.
Очевидно, это были работники маслобойни Ли.
Люди семьи Ли теперь и сами были ошеломлены происходящим. Но в груди у них всё бурлило от волнения. Кто бы увидел такую картину — у того кровь не закипела бы?
— Старший брат, как ты сумел найти столько людей? — Чжэньнян тихонько потянула Ли Далана за рукав.
Уж слишком велик был этот размах.
— Да где там… Я только поговорил с несколькими лекарями из аптек да с теми двумя письмоводителями. Ещё обмолвился Шестому дедушке. Тогда ведь всё это ещё не случилось — как можно было говорить наверняка? — Ли Далан и сам не мог описать, что чувствует.
Он и представить себе не мог, что столько людей выйдет говорить за него.
И тут Чжэньнян почувствовала, как кто-то слегка сжал её руку. Она невольно обернулась и увидела Ло Вэньцяня.
Прежде у неё в душе ещё теплилась обида: в семье Ли случилась такая большая беда, а этот парень, который обычно появлялся и исчезал будто призрак, в столь важный момент не показывался вовсе. Как тут не рассердиться?
Но неожиданно он появился именно сейчас. А вспомнив, что только что говорили люди из деревни Ло, Чжэньнян сразу поняла, что появление жителей деревни Ло наверняка имеет отношение к Ло Вэньцяню.
Она тоже украдкой сжала его руку в ответ и тихо сказала:
— Спасибо.
— За что спасибо?.. Кто я тебе? Разве дела твоей семьи — не мои дела? — Ло Вэньцянь сердито посмотрел на Чжэньнян.
Чжэньнян не удержалась и улыбнулась, прищурив глаза:
— Хорошо, не буду благодарить.
— К тому же нет у меня такого большого лица1, — Ло Вэньцянь говорил с явным чувством. — С деревней Ло я только подал мысль. А что до деревни Ван и старика Фана — это вовсе не моё дело. Думаю, настоящая причина в том, что тогда ваша семья Ли сама приняла на себя беду и помогла отравившимся пережить трудный час. Раз была вчерашняя добродетель — вот и сегодняшний плод.
Слушая эти слова, Чжэньнян ощутила в душе нечто трудноописуемое.
На самом деле тогда, если бы её невестка не оказалась втянута в то дело, разве семья Ли действительно взяла бы всё это на себя? И даже когда взяла, если говорить честно, разве в сердцах у них не было полно ропота?
А теперь выходило, что это их семья Ли задолжала всем этим людям человеческую благодарность.
— Далан, запомни. Ты должен запомнить всё это. В будущем надо будет вернуть, — в это время старик Ли, стоявший сбоку, тяжело сказал Ли Далану.
— Да, дедушка, я запомню, — Ли Далан крепко кивнул.
Сегодняшнее случилось совершенно вне его ожиданий. Ведь простой народ боится чиновников, ещё больше боится ввязываться в судебные дела. А теперь все эти люди вместе собрались у ворот ямэня не ради чего иного, а только чтобы сказать слово за семью Ли. Как Ли Далан мог не быть взволнован? Как мог не быть тронут?
— Господин, все они подкуплены семьёй Ли! Господин, не позволяйте людям Ли вас обмануть! — к этому моменту старший Ду понял, что пути к отступлению у него уже нет, и снова бросился вперёд, упав на колени перед Хай Жуем.
— Вот как? Все они подкуплены семьёй Ли? А я тогда кто? Сегодня я сама подам жалобу на вас, двух непутёвых сыновей!
В этот момент из толпы вышла госпожа Шэнь. Лицо её было залито слезами.
Сказав это, она повернулась к Хай Жую, опустилась на колени и произнесла:
— Простолюдинка Ду Шэнь, мать этой пары непутёвых сыновей. О тогдашнем деле с тунговым маслом я знаю всё от начала до конца. И именно я тогда приняла решение передать маслобойню семье Ли. В то время это была всего лишь маленькая маслобойня; то, что она превратилась в нынешнюю большую маслобойню Ли, уже не имеет к нашей семье Ду ни малейшего отношения. Прошу господина ясно расследовать.
— Мать, зачем ты пришла устраивать шум? — едва увидев госпожу Шэнь, старший Ду перепугался так, что у него едва душа не вылетела. Он вскочил и, не разбирая ничего вокруг, принялся толкать госпожу Шэнь обратно в толпу, будто хотел сделать вид, что она вовсе не появлялась.
Но в этот миг все вокруг уже застыли от изумления.
Никто не ожидал, что в такую минуту появится госпожа Шэнь.
Мать обвиняет сыновей2 — это было уже большое дело.
И теперь любому было ясно, что сегодняшнее дело больше не нуждается в прежнем разбирательстве.
Если кого и следовало судить, так это братьев Ду.
- «Большое лицо» (面子 / miànzi) – образное выражение, означающее влияние, вес в обществе, способность убедить других или добиться уступок благодаря своему авторитету.
↩︎ - Мать обвиняет сыновей (母告子 / mǔ gào zǐ) – в традиционном обществе крайне серьёзная и редкая ситуация: родитель публично подаёт жалобу на собственного ребёнка, нарушившего моральный и семейный долг. В традиционном Китае культ сыновней почтительности (сяо) был основой общества. Если сын проявлял грубое непочтение, родители имели законное право «заявить на него» (гао), и государство жестоко наказывало такого ребенка, вплоть до смертной казни.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
