В эту ночь люди семьи Ли ели как обычно и спали как обычно.
Всё, что следовало подготовить, давно уже было подготовлено; оставалось только ждать, как Хай Цинтянь1 рассудит это дело.
На рассвете Чжэньнян с самого утра обошла тушечную мастерскую, а затем вернулась домой. Она знала, что скоро из ямэня непременно пришлют служителей, чтобы вызвать старшего брата в суд.
Но стоило ей переступить порог, как она услышала глуховатый, сердитый голос старшего брата:
— Это дело моё, Ли Далана! При чём тут тушечная мастерская семьи Ли? Что делает Управление тушечных дел? Совсем уж без всякого резона! Пойду и сам с ними поговорю!
Чжэньнян, услышав это, на мгновение растерялась. Как сюда ещё и Управление тушечных дел вмешалось?
— О чём ты собрался говорить? Теперь разве что-то можно объяснить начисто? — раздражённо бросил дед Ли.
— Дедушка, старший брат, что случилось? — Чжэньнян быстрым шагом подошла к ним.
— Только что люди из Управления тушечных дел приходили к Седьмой бабушке, — тяжело ударив кулаком по столу, сказал Ли Далан. Лицо его было полно негодования. — Сказали, что нынче снаружи ходят слухи, будто семья Ли ведёт себя самовластно, притесняет людей и присваивает чужое имущество. Из-за этого они собираются заново рассмотреть право семьи Ли участвовать в борьбе за поставки ко двору. Если так, как я смогу смотреть в глаза Седьмой бабушке?
Чжэньнян и сама на миг опешила. Она думала, что дело касается только маслобойни, но кто бы мог ожидать, что, потянув за одну нить, зацепят три-четыре другие и вновь доведут всё до права тушечной мастерской бороться за дворцовый заказ.
Тут и говорить было нечего: за этим наверняка стояло чьё-то подстрекательство. А кто, кроме семьи Тянь, мог такое устроить?
— Далан, не надо так, — в этот момент вошла госпожа Чэнь, поддерживая старшую госпожу Ли. Голос её был глубок и спокоен. — В делах этого мира разве возможно всё отделить одно от другого до полной чистоты? Потерпишь поражение — страдает весь род до девятого колена; добьёшься успеха — даже куры и собаки возносятся к небесам. Чаще всего оно так и бывает. То, что делала наша семья Ли, мы делали с чистой совестью. Если Небо и впрямь пожелает лишить семью Ли права на поставки, значит, у Неба нет глаз. А нам довольно того, что семья Ли стоит между Небом и Землёй с открытым сердцем и не стыдится предков под землёй.
— Да, — услышав эти слова Седьмой бабушки, Ли Далан и Чжэньнян, брат и сестра, разом согласились.
В какие бы времена ни пришлось жить, Седьмая госпожа всегда оставалась опорой семьи Ли.
Однако украдкой Чжэньнян всё же бросила взгляд на старшего брата.
Ли Далан, конечно, понял, что имела в виду младшая сестра. Ещё с самого начала, когда речь зашла о братьях Ду, она велела ему быть настороже. Потом, когда прибыл господин Хай, он тоже сделал все возможные приготовления. Человек сделал всё, что мог; оставалось лишь ждать воли Неба.
Подумав об этом, Ли Далан кивнул сестре. Чжэньнян тоже крепко сжала кулаки.
— Ли Чжэнлян здесь? Господин Хай вызывает!
— Скорее пусть Ли Чжэнлян выходит! Есть судебное дело!
В этот миг снаружи, у ворот семьи Ли, раздались крики ямэньских служителей. Ли Люцзинь поспешно вошёл доложить.
— Пойдёмте. Все вместе посмотрим, — сказала старшая госпожа Ли.
И вот люди семьи Ли вслед за двумя служителями отправились в судебную залу управы.
Поскольку заседание было открытым, у ворот ямэня уже собралось множество народа. Увидев, что пришли люди семьи Ли, толпа загомонила:
— Семья Ли пришла! Семья Ли пришла!
— Ох! Не думал, что и Седьмая старшая госпожа тоже придёт, — удивлённо сказал кто-то сбоку, заметив старую госпожу Ли.
В последние годы здоровье Седьмой старшей госпожи семьи Ли было неважным, поэтому она всё время сидела дома за закрытыми дверями. Посторонние уже давно почти не видели её.
— А как ей не прийти? Ты разве только что не видел, господин из Управления тушечных дел тоже сидит в зале и слушает разбирательство. Если Ли Далана действительно признают виновным, право семьи Ли на нынешнее участие в борьбе за податную тушь уже не удержать.
— Это верно, — тут же согласно закивали люди вокруг.
Толпа расступилась, открывая проход, и пропустила семью Ли внутрь.
— Подать старшей госпоже и бывшему управляющему Ли сиденья, — увидев, что старик Ли и старшая госпожа Ли вошли в залу, Хай Жуй поднялся им навстречу.
Служители сбоку тут же поспешили принести табуреты.
В ту эпоху к старикам относились с особым почтением. Люди старше семидесяти лет не только не обязаны были кланяться чиновнику при встрече, но и чиновники, строго соблюдавшие обряды, сами уступали им место. А Хай Жуй был человеком, особенно чтившим сыновнюю почтительность, поэтому в этих церемониях он был ещё внимательнее других.
— Благодарю господина Хая. Эта старая женщина приветствует вас, — сказала старшая госпожа Ли.
Старик Ли тоже выразил благодарность и почтение, после чего оба сели.
Чжэньнян, разумеется, встала позади старшей госпожи.
Хай Жуй тем временем вернулся на своё место в зале. Над ним, в глубине, ярко сияли крупные иероглифы: «Светлое зерцало высоко подвешено»2.
Затем он ударил судейским бруском:
— Вызвать Ли Чжэнляна!
Ли Чжэнлян в этот момент уже стоял сбоку. Теперь служителям не пришлось его подталкивать, он сам вышел в залу, с глухим стуком опустился на колени и стал ждать вопросов.
— Ли Чжэнлян, братья Ду обвиняют тебя в том, что ты завладел их маслобойней. Что скажешь? — Хай Жуй холодно смотрел на него.
— Господин, меня оклеветали, — с обиженным видом сказал Ли Чжэнлян и поклонился до земли.
— Оклеветали? Тогда этот чиновник спросит тебя: маслобойня Ли прежде была маслобойней Ду?
— Верно, маслобойня семьи Ли прежде действительно была маслобойней семьи Ду, — ответил Ли Далан. — Но тогда братья Ду вели дело как попало и устроили отравление тунговым маслом. Испугавшись ответственности, оба сбежали. Лишь потому, что у моей жены была доля в маслобойне, я взял на себя заботы о ней. Всё дело целиком записано в уездном ямэне. Передача маслобойни Ду мне тогда тоже была совершена с подписью-оттиском матери братьев Ду, под председательством уездного главы Вэя.
— Отравление тунговым маслом? — Хай Жуй холодно усмехнулся и громко приказал: — Вызвать Чэнь Шу и Фан Хуая!
Ямэньские служители снова ввели в залу двух человек: одному было лет сорок с лишним, другому — чуть за двадцать. Оба были мужчины, одетые в короткие холщовые куртки.
— Чэнь Шу, бывший управляющий маслобойни Ду; Фан Хуай, один из пострадавших при отравлении тунговым маслом. Оба доставлены, — доложил служитель и отошёл в сторону.
Чэнь Шу.
Увидев его, Чжэньнян невольно нахмурилась. Этот Чэнь Шу когда-то был управляющим в маслобойне, только человек он был нечистый на руку и думал лишь о том, как бы урвать денег. Позже, когда старший брат принял маслобойню, он уволил Чэнь Шу. Кто бы мог подумать, что теперь тот снова выскочит наружу?
— Чэнь Шу, Фан Хуай, расскажите, как тогда произошло отравление тунговым маслом. Ни полслова лжи, — сказал Хай Жуй и снова ударил судейским бруском.
— Докладываю господину: тогдашнее отравление тунговым маслом на самом деле было устроено семьёй Ли. Даже само тунговое масло — это люди семьи Ли велели подмешать. Всё это я видел собственными глазами. А выгнали меня из маслобойни только потому, что тогда я сказал пару слов в защиту двух хозяев, — заявил Чэнь Шу.
— Докладываю господину, ничтожный был одним из тех, кто тогда отравился тунговым маслом, — громко заговорил Фан Хуай. — Прежде я был благодарен семье Ли, но потом встретил дядюшку Чэня и только тогда узнал, что оказывается, главным виновником была именно семья Ли. Прошу господина Цинтяня восстановить справедливость для нас!
Слушая это, Чжэньнян едва не заскрежетала зубами. Ведь этого человека тогда спасла именно их семья Ли.
В это время братья Ду, стоявшие сбоку, тоже воспользовались случаем, опустились на колени и принялись жалобно взывать:
— Просим господина вступиться за нас, бедных людей! Мы, братья, с таким трудом вели маслобойню, а в конце концов семья Ли всё у нас отняла, и мы дошли до нынешнего положения. Воистину: к Небу взываешь — Небо не отвечает, к Земле взываешь — Земля не слышит!
— Вы… вы клевещете! — Ли Далан вытаращил глаза; они покраснели от гнева.
Он никак не ожидал, что эти люди способны до такой степени перевернуть чёрное и белое.
— Тишина! — в зале Хай Жуй вновь ударил судейским бруском, затем холодно посмотрел на Ли Далана. — Итак, что ты ещё можешь сказать?
— Господин, этот Чэнь Шу был уволен мной за то, что присваивал деньги маслобойни. Сейчас он мстит. Прошу господина провести ясное расследование, — стиснув зубы, сказал Ли Далан.
— Господин, Чэнь Шу утверждает, будто всё было устроено нашей семьёй Ли. Позвольте спросить: где доказательства? По этому делу прежний господин Вэй составлял подробное судебное досье. Прошу господина внимательно его изучить, — в этот момент заговорила и сидевшая сбоку старшая госпожа Ли.
— Старшая госпожа, разве слова Чэнь Шу о том, что он видел всё собственными глазами, не доказательство? Что же до прежнего досье, я уже внимательно его изучил. Только за эти годы ваша семья Ли подкупала и регистратора Юня, и прежнего уездного главу Вэя⁴ Сами посмотрите: в этих счетах есть ошибка? — с этими словами Хай Жуй бросил вниз книгу счетов. — При сговоре чиновников и торговцев подобное досье не имеет ни малейшей силы доверия.
Чжэньнян подошла, подняла книгу и перелистала несколько страниц. В душе она сразу поняла, что дело плохо.
Характер Хай Жуя потомки давно уже разбирали вдоль и поперёк: в денежных вопросах он не терпел ни единой песчинки. А эта счётная книга как раз и содержала записи о всевозможных пожертвованиях, которые семья Ли в обычные дни делала ямэню. Разумеется, там не обходилось и без церемониальных подношений регистратору Юню и уездному главе Вэю.
На самом деле это было заведённым порядком. Семья Ли была торговой семьёй; если хотела жить мирно и спокойно, таких расходов было не избежать. Да и среди торговцев разве найдётся хоть один дом, у которого подобного не было бы?
Более того, такие пожертвования были ещё и способом, которым торговцы возвращали долг родным местам. Ведь благотворительные приюты, которыми в обычное время ведал ямэнь, помощь при бедствиях, содержание учащихся в уездном училище — на всё это нужны были деньги. Откуда у ямэня столько средств? В большинстве случаев всё держалось на пожертвованиях местных богачей и старейшин.
Поэтому в эту эпоху чиновник, желавший хорошо управлять местностью, не мог обойтись без поддержки местных влиятельных людей. Такие пожертвования, как у семьи Ли, по-хорошему следовало бы даже поощрять во всех ямэнях.
Только теперь некоторые управы, получив эти деньги, вовсе не направляли их на благо народа, а всячески старались положить в собственный карман.
И вот, когда всё это попадало в глаза Хай Жую, оно превращалось для него в сговор чиновников и торговцев, в доказательство того, что семья Ли давала взятки ямэню сверху донизу. Естественно, этот господин Хай скорее поверил братьям Ду, чем её семье Ли.
— Господин, подобных расходов не может избежать ни одна торговая семья. Делать на этом основании вывод против нашей семьи Ли — несправедливо, — низким, спокойным голосом сказала старшая госпожа Ли.
— Сговор чиновников и торговцев приносит беду местности. С этими счётными книгами, да ещё и при нынешних свидетелях, ваша семья Ли всё ещё намерена изворачиваться? — лицо Хай Жуя тоже стало ледяным.
Неужели они думают, будто он не знает? Именно потому, что торговцы используют деньги, чтобы вступать в сговор с властями, у них появляется опора, а потом они начинают бесчинствовать на местах.
В государстве смута, народ скитается, чиновники погрязли в казнокрадстве — и в этом не обошлось без уловок таких торговцев. Сегодня он, Хай Жуй, непременно должен был пресечь этот дурной ветер.
— Служители, слушать приговор… — начал Хай Жуй и уже собрался писать судебное решение.
— Повремените, господин Хай. Эта женщина осмелится сказать несколько слов, — Чжэньнян больше не могла сдерживаться.
Она понимала, что поступает опрометчиво. Но она не могла позволить Хай Жую произнести этот приговор.
Сказав это, Чжэньнян с глухим стуком опустилась на колени рядом со старшим братом.
— Что ты хочешь сказать? — Хай Жуй нахмурился.
— Прежде чем эта женщина заговорит, прошу господина позволить мне приготовить чашу чистой воды и одну палочку для еды, — сказала Чжэньнян.
На самом деле все подробности этого дела имелись в судебном досье. Так называемые свидетельства братьев Ду и Чэнь Шу вовсе не заслуживали доверия. Просто собственные убеждения господина Хая, да ещё первое впечатление, позволили братьям Ду взять верх.
Поэтому первое, что должна была сделать Чжэньнян, — разбить эту субъективную, заранее сложившуюся уверенность господина Хая. Иначе он попросту не станет слушать.
— Принесите большую чашу чистой воды и одну палочку, — велел Хай Жуй служителю сбоку.
Вскоре чашу воды и палочку принесли. Чжэньнян сразу опустила палочку в воду.
— Господин, прошу взглянуть: эта палочка прямая или кривая?
— Пустые слова. Палочка, разумеется, прямая, — Хай Жуй бросил на Чжэньнян строгий взгляд.
— Господин, прошу сначала внимательно посмотреть на палочку в воде, а потом говорить, — настойчиво сказала Чжэньнян.
Из-за света было отчётливо видно, что в том месте, где палочка пересекала поверхность воды, часть над водой и часть под водой словно смещались, и палочка казалась немного изогнутой.
Хай Жуй нахмурился ещё сильнее.
— Ли-гунян, что именно ты хочешь сказать? Объясни этому чиновнику ясно.
— Господин Хай, эта простая девушка лишь хочет, чтобы господин понял: обычный здравый смысл, глаза и субъективные догадки не всегда точны. Только вынув палочку и увидев подлинное, твёрдое доказательство, можно узнать истину, — сказала Чжэньнян.
— Разве эта счётная книга не истина? — холодно усмехнулся Хай Жуй.
— Счётная книга — истина. Но деньги, пожертвованные семьёй Ли, не предназначались для подкупа господина Вэя, регистратора Юня и прочих людей ямэня. Если у господина Хая найдётся время, прошу ещё раз проверить, куда именно ушли деньги, записанные в этой книге? В Хуэйчжоу много дождей, гор и горных потоков; нередко одна ночная буря смывает деревни, поля, мосты. Поэтому ежегодные расходы на восстановление вовсе не малы, — сказала Чжэньнян, на мгновение остановилась и продолжила:
— Эта женщина с детства внимала наставлениям старших в семье и потому знает путь торговца. Бедный владеет ремеслом, чтобы прокормиться; богатый созидает достаток для родных мест; достигший положения помогает всему Поднебесью. Это и есть путь торговли, который господин Цзыгун3 постиг, следуя наставлениям Мудреца4. В родовом наставлении нашей семьи сказано: семья Ли из поколения в поколение занимается торговлей и должна держаться этого пути. Поэтому, едва появлялся хоть небольшой избыток, мы всегда думали о том, как внести свою долю в благо родных мест. Ямэнь сверху принимает волю Сына Неба, снизу доводит её до простого народа; семья Ли жертвовала средства ямэню именно ради своего малого желания принести пользу родным местам. И такое желание есть не только у семьи Ли. Среди купцов нет ни одного, кто его не имел бы. Думаю, такие счётные книги в ямэне найдутся не у одной только нашей семьи Ли.
Слова Чжэньнян звучали спокойно и плавно. И это вовсе не было выдумкой: в родословной книге семьи Ли действительно имелось родовое наставление — «Тот, кто занимается торговлей, должен следовать пути торговца».
Именно поэтому все эти годы, хотя тушечная мастерская семьи Ли вела дела не слишком хорошо, пожертвования ямэню никогда не уменьшались. Уездный глава Вэй к тому же был способным чиновником, и за эти годы, благодаря пожертвованиям торговцев, управление Хуэйчжоу можно было назвать вполне успешным и заметным.
Иначе откуда бы взяться нынешнему расцвету туши?
Конечно, именно поэтому отношения семьи Ли с ямэнем всегда были неплохими. Когда тогда муж тётушки Цзиньхуа хотел завладеть тушью Ли, он тоже получил помощь регистратора Юня.
Только затем прибыл новый уездный глава. Едва вступив в должность, он сначала начал выжимать деньги из шелководов, а потом то и дело протягивал руку к богатым семьям. Человеком добрым его назвать было нельзя, и пожертвования семьи Ли, напротив, стали меньше прежних.
Если говорить начистоту, Чжэньнян даже подозревала, что за нынешним делом братьев Ду стоит тень этого нового уездного главы. Не говоря уже о прочем: взять хотя бы счётную книгу, которую господин Хай только что предъявил. Если бы не согласие нынешнего уездного главы, как Хай Жуй смог бы её получить?
Что же до того, зачем уездному главе так поступать, Чжэньнян размышляла так: во-первых, господин Вэй пользовался в Хуэйчжоу довольно высоким авторитетом. Во-вторых, как только новый уездный глава вступил в должность, дело с шелководами вызвало бурное народное недовольство, и потому все вспоминали доброту господина Вэя. К тому же регистратор Юнь и другие в своё время были выдвинуты именно господином Вэем, а значит, с нынешним уездным главой они, боюсь, были не заодно. Поэтому новый глава вполне мог воспользоваться случаем: во-первых, чтобы уничтожить влияние господина Вэя в Хуэйчжоу, а во-вторых, чтобы свалить регистратора Юня.
Конечно, было и ещё одно обстоятельство — то самое, что Чжэньнян видела в тот день: шелководы подали жалобу на уездный ямэнь. Вероятно, нынешний уездный глава испытывал немалое давление, и этот ход был не чем иным, как попыткой отвести беду на чужую голову.
Разумеется, всё это были лишь догадки Чжэньнян. Она не могла вмешиваться во всё сразу. Ей было достаточно одного: дать Хай Жую понять, что пожертвования семьи Ли не были взяткой.
- Цинтянь (青天 / qīngtiān) — буквально «ясное небо»; народное почтительное обозначение честного и справедливого судьи, способного восстановить правду.
↩︎ - «Светлое зерцало высоко подвешено» (明镜高悬 / míngjìng gāoxuán) — традиционная надпись в судебных залах, символизирующая ясность, беспристрастность и справедливость суда; чиновник должен видеть правду так же отчётливо, как отражение в чистом зеркале.
↩︎ - Цзыгун (子贡 / Zǐgòng) — один из учеников Конфуция, прославившийся также как успешный торговец; в традиционной культуре часто служил примером соединения коммерческой деятельности с нравственным путём.
↩︎ - Мудрец (圣人 / shèngrén) — в данном контексте Конфуций, почитаемый в китайской традиции как высший учитель нравственности и порядка.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
