Тысячелетняя сосновая сажа не только была тяжела маслянистостью; главное, что в ней таилась какая-то жирная, скользкая гладкость. Возможно, именно эта скользкость и не давала клею пристать к саже.
Что делать?
На какое-то время вся мастерская погрузилась в молчание. С подобным ещё никто никогда не сталкивался.
И именно в этот миг старый управляющий Ли вдруг схватил нож, лежавший на краю стола, и с силой полоснул себя по руке. В тот же миг из раны хлынула кровь. Густые алые струи слились с тысячелетней сосновой сажей и прозрачным клеем.
Этот поступок старика перепугал всех до смерти.
— Дедушка…
— Старый управляющий…
Он действовал слишком быстро. Чжэньнян и остальные совершенно не были готовы и просто не успели его остановить.
А старик Ли уже не обращал на них внимания. Он позволял крови литься из руки, пропитывая сажу. Красная кровь, влившись в неё, тут же была полностью поглощена; затем её всю затянуло чернильной чернотой, и лишь из глубины проступил тёмно-багровый отблеск, похожий на сияние пурпурного нефрита.
— Дедушка! — Чжэньнян в тревоге громко окликнула его и бросилась, чтобы остановить.
Но старый управляющий Ли одним движением оттолкнул её. Только, оттолкнув Чжэньнян, он и сам разом осел на пол.
Его дух, жизненная сила и сама опора тела и без того уже были на исходе, а кровь — средоточие этой жизненной силы. Потеряв столько крови, старик ощутил, как перед глазами всё закружилось. Он понял, что держаться дальше он уже не сможет.
— Скорее, помогите дедушке выйти, позовите лекаря, пусть осмотрит его! — Чжэньнян изо всех сил подхватила деда, и голос её почти сорвался на плач.
Хорошо ещё, что она всё это время тревожилась о его здоровье. Поэтому сегодня, перед изготовлением туши, она с самого утра велела пригласить лекаря и держать его наготове — как раз на случай непредвиденной беды.
Только прежде она никак не могла представить, что случится именно такое.
— Не пойду. В этот миг я никуда не могу уйти. Я должен смотреть. Пока тушь не будет сделана, я не отступлю ни на шаг. Чжэньнян, замешивай тушь, — непререкаемо сказал старик Ли.
Только голос его был уже таким призрачным, что почти рассеивался сразу, едва слетев с губ. Старик ослабел до крайности.
— Дедушка… — с болью позвала Чжэньнян.
Ло Вэньцянь, стоявший рядом, сразу махнул рукой приказчику привести лекаря прямо сюда.
В этот момент заставить управляющего Ли покинуть мастерскую было невозможно. Затем Ло Вэньцянь помог Чжэньнян усадить старика на стул сбоку.
Лекарь пришёл очень быстро. Он пощупал пульс, затем покачал головой и, вздохнув, сказал Чжэньнян:
— Если у старого управляющего есть последние желания, постарайтесь исполнить их.
Услышав эти слова, Чжэньнян будто оглушило.
Неужели дедушка на этот раз и правда не выдержит?
Старик Ли, конечно, сам понимал своё состояние. На этот раз он дошёл до конца. Он глубоко вздохнул и сказал:
— Чжэньнян, не веди себя как малое дитя. Это стремление всей дедовой жизни. Скорее замешивай тушь. Сейчас этот дух нельзя рассеять.
На словах «этот дух нельзя рассеять» старый управляющий нарочно усилил голос. Но как бы он ни старался, голос всё равно оставался слабым и призрачным.
— В древности ходило предание: если кровь сделать проводником, можно создать душу туши, — хрипло произнёс Ло Вэньцянь. — Чжэньнян, замешивай. Сейчас это будет душа туши старого управляющего.
Теперь всякий видел, что тело старика Ли уже было подобно лампе, в которой выгорело последнее масло. Он держался лишь на одном дыхании, только чтобы увидеть, как замешивание туши завершится удачей.
Слушая Ло Вэньцяня, Чжэньнян смотрела покрасневшими глазами.
Какие ещё древние предания? Какая кровь как проводник? Всё это суеверия. Говорят, мечи Ганьцзян и Мо-е1 были выкованы с человеческой кровью как жертвенным началом. Неужели и при изготовлении туши нужно устроить нечто подобное?
Для Чжэньнян всё это было полнейшей нелепостью. И всё же она знала, что человеческая кровь тоже считалась лекарственным веществом; в изготовлении туши она могла дать охлаждающее, закрепляющее действие.
В этот миг Чжэньнян смотрела на деда, сидевшего сбоку прямо и неподвижно. Лицо его было суровым, глаза неотрывно впились в ком туши. Казалось, в целом мире для него не осталось ничего, кроме этого сгустка, окрашенного кровью.
И сейчас Ло Вэньцянь, Чэн Даюэ и все остальные тоже были серьёзны. Нет, не просто серьёзны — в их лицах проступало благоговение, словно они были верующими перед святыней.
— Замешивай тушь! — хором произнесли все.
Их голоса эхом прокатились по всей мастерской.
— Замешиваю, — сказала Чжэньнян.
К этому мигу она уже отбросила все посторонние мысли.
Замешать тушь.
Исполнить дедово желание.
И тысячелетняя сажа действительно оказалась вещью необычайной, почти колдовской. Теперь сажа и клей, которые прежде никак не желали соединяться, под действием крови будто превратились в две противоположные силы, притягивающие друг друга. По мере того как Чжэньнян мешала, сажа и клей сливались всё теснее, словно вода и молоко. Затем последовало второе соединение, третье, четвёртое — вплоть до шестого соединения.
После шестого соединения весь ком туши стал прозрачным и глубоким, как чёрный нефрит. Он походил на природную чёрную бездну, возникшую где-то в самой сердцевине мироздания. Теперь в нём уже не было ни сажи, ни клея, ни крови. Это был цельный кусок необработанного драгоценного камня — тёмный, глубокий, чернильно-чёрный. Дальше его оставалось только тысячу раз ковать и десять тысяч раз оттачивать.
И именно в тот миг, когда шестое соединение завершилось, глаза старого управляющего Ли, всё это время неотрывно смотревшие на ком туши, медленно закрылись.
— Дедушка!..
Слёзы Чжэньнян хлынули неудержимо.
Чэн Даюэ, стоявший рядом, с суровым лицом принял ком тушевой массы и положил его в каменную ступу. Каменный пест раз за разом опускался вниз, и глухой стук — бум, бум — бил прямо по сердцу.
Старый управляющий по-прежнему тихо сидел на месте. Пусть глаза его уже сомкнулись, но все верили, что душа его всё ещё витает над мастерской и будет смотреть до самого конца, пока тушь не будет завершена.
И в это время неизвестно когда за стенами мастерской поднялось тихое буддийское пение. Голоса звучали негромко, но, сливаясь воедино, проникали прямо в сердце. А глухой стук толчения туши вплетался в это пение, и всё вместе казалось музыкой самой жизни.
Чжэньнян никогда не знала, что изготовление туши может быть таким. В этот миг оно уже перестало быть ремеслом. Оно стало путём. Стало человеческой судьбой.
Кусок сосновой древесины, пришедший из глубоких гор, проходит через яростный огонь, превращается в тонкие струйки сизого дыма и оставляет после себя пепельную сажу. Это — рождение. Затем сажа сливается с клеем и в конце концов обретает форму. Это — принятие, впитывание, вместилище. Потом — тысяча ударов, десять тысяч толчений; и лишь тогда в ней проступает сдержанное, глубокое сияние. Это — закалка, шлифовка, страдание.
Острие драгоценного меча рождается из шлифовального камня, аромат сливового цвета приходит из древнего холода. Без этих тысяч ударов и десяти тысяч толчений откуда взяться каждому бруску туши?
А потом тушь превращается в письмена — и слава её проходит сквозь века.
Жизнь этой туши словно стала отражением жизни её деда. С детства он учился тушевому делу, впитывал и соединял в себе всевозможные знания об изготовлении туши и в конце концов стал лучшим мастером туши Ли. Но двадцать лет назад несчастный случай заставил его уйти из ремесла. И всё же, хотя сам дед оставил изготовление туши, сердце его ни на миг от него не отдалялось.
Двадцать лет сосредоточенных исследований.
Двадцать лет внутренней шлифовки.
Двадцать лет затаённого ожидания.
И теперь он достиг истинного плода.
Дедушка, ты не прожил эту жизнь напрасно.
В мастерской всё ещё продолжался глухой стук:
бум… бум…
Снаружи всё так же звучало буддийское пение.
…
Император Цзяцзин верил в даосизм, а нынешняя драгоценная наложница Ли верила в Будду.
С тех пор как гунчжу Нинъань получила от Чжэньнян набор туши «Дракон и слон», она поднесла эту тушь драгоценной наложнице Ли. А поскольку сама тушь была создана в память о том, как наставник Фохуэй воздвиг буддийскую пагоду, после одного из дворцовых буддийских собраний драгоценная наложница Ли пожаловала её наставнику Фохуэю.
Теперь тушь «Дракон и слон» уже стала сокровищем монастыря Юньци.
На этот раз наставник Фохуэй прибыл в Хуэйчжоу именно затем, чтобы попросить семью Ли изготовить партию буддийской туши. Но он и представить не мог, что, едва подойдя к дому Ли, увидит, как из мастерской Ли рвётся ввысь струя сизого дыма. Конечно, этот дым не имел ни формы, ни следа; глазами его было не увидеть. Но сердцем его можно было ощутить. Он поднимался прямо к небесам — прямой, чистый и несгибаемый.
С точки зрения Будды, все вещи в мире идут разными путями, но возвращаются к одному. Тот, кто достиг совершенства в буддийском подвижничестве, обретает буддийские кости; а здесь, перед ним, семья Ли, посвятившая жизнь единому стремлению, обрела струю сизого дыма — душу туши.
И потому наставник Фохуэй вместе с несколькими учениками остановился у ворот мастерской Ли и начал читать буддийские сутры.
В это время у старой госпожи Ли тоже стояли слёзы в глазах. Ради изготовления туши семья Ли потеряла слишком, слишком многое. Но и обрела она немало — сияние человеческой жизни.
Те, кто ушёл, уже ушли.
А тем, кто остался, ещё предстоит идти по этой дороге дальше.
Буддийское пение продолжалось, и работники мастерской один за другим собирались вокруг, тесным кольцом окружая здание. Сначала кто-то осторожно спросил, что случилось; потом постепенно в толпе начала передаваться весть. И у каждого, кто её слышал, краснели глаза.
— Старому управляющему — лёгкой дороги!
— Что случилось? — наконец спросили прохожие, заметив у мастерской Ли такое необычное скопление людей.
И тогда все узнали:
Восьмой господин Ли ушёл.
Восьмой господин Ли ушёл!
А тушь Ли вновь достигла великого совершенства. Она была подобна чёрному нефриту, но вместе с тем несла в себе сияние пурпурного нефрита. Рисунок Великой стены покрыли сусальным золотом, и вместе с бесконечной грядой гор весь набор туши стал похож на золотого дракона, взмывающего в глубокой, тёмной вселенной.
Дракон взмывает к Девяти небесам!
И как раз в тот миг, когда тушь была завершена, тяжёлые чёрные тучи на небосклоне рассеялись. Луч солнца прорвался сквозь облака и лёг над мастерской Ли, долго не исчезая.
— Старик… ах ты мой старик… Ты ведь говорил, что после этой туши больше никогда к туши не притронешься. И правда… ты сделал это. Ты сдержал слово! Старик мой!..
Во дворе восьмой ветви семьи Ли бабушка рыдала, взывая к небу и земле.
…
Тело стояло в доме семь дней. После этого старого управляющего Ли проводили на гору. В тот день дул сильный ветер. Чжэньнян и Ло Вэньцянь стояли плечом к плечу перед могилой деда.
— Старший брат Ло, нашу свадьбу придётся отложить, — сказала Чжэньнян.
Она присела на корточки, опустила голову и выдернула две травинки. Рядом, выпрямившись на ветру, стояла молодая сосна.
Пройдут сотни лет, наступят позднейшие времена и, быть может, это дерево тоже сможет сложить свою собственную душу туши.
Дедушка умер. Чжэньнян должна была соблюдать траур в течение года.
— Ничего. Я буду ждать тебя, — спокойно сказал Ло Вэньцянь.
— Старший брат Ло, послезавтра я отправлюсь в Нанкин.
Произнося эти слова, Чжэньнян почти скрежетала зубами. Если бы не это состязание туши, её дедушка не ушёл бы так рано.
— Ты победишь, — сказал Ло Вэньцянь.
От прежней ленивой небрежности в нём не осталось и следа. В его глазах светилась улыбка, а под ней — непоколебимая уверенность.
Чжэньнян смотрела на Ло Вэньцяня. Когда-то молодой господин Ло был человеком стремительным и гордым, исполненным живого задора. Но беды семьи Ло, словно каменный пест, удар за ударом шлифовали его. Теперь он стал мирным, спокойным, сдержанным.
В этот миг сердце Чжэньнян обрело покой.
Она тихо склонила голову ему на плечо, и слёзы намочили его зелёный халат.
Нанкин, я снова иду к тебе.
Состязание туши — только победа!
- Ганьцзян и Мо-е (干将莫邪 / Gān Jiāng Mò Yé) – легендарная супружеская пара мастеров-оружейников и одновременно названия двух знаменитых мечей древности; по преданию, их ковка была связана с жертвой и кровью, что подчёркивало мистическую силу оружия.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
