Пока госпожа Яо рыдала и шумела на улице, госпожа Гэ тоже стояла у дверей и с удовольствием наблюдала за этим представлением. На душе у неё было злорадно и легко: нечего было этой Яо вечно смотреть на других свысока и то и дело, будто невзначай, задевать её разговорами о том, как она вышла за Чжэнпина.
Можно подумать, будто Ли Чжэнпин, взяв её в жёны, сделал ей несказанную милость. Аж злость брала. Она, между прочим, дочь почтенного Гэ-сюньланя — с чего бы это Чжэнпину считать, будто он понёс убыток?
Да и потом, раньше она думала, что Ли Чжэнпин — настоящий человек из рода Ли, потомок уважаемой семьи. Но теперь-то выходило, что потомок он, конечно, потомок, да только боковая ветвь ушла так далеко в сторону, что и не разберёшь, в каком поколении. В самом семействе Ли его положение было, по сути, не выше управляющего. Так это она, Гэ Цюцзе, выходит, прогадала, а вовсе не он.
Чем больше она об этом думала, тем сильнее закипала от досады.
Так что, видя, как госпожа Яо попала в беду, она ощущала такое удовольствие, словно в июньскую жару выпила ледяной кислый сливовый отвар.
— Цюцзе, — раздался в этот момент голос.
Покачивая бёдрами, к ней подошла женщина — это была госпожа Цао, вторая жена её отца.
— Тебе здесь что надо? — недовольно бросила Гэ Цюцзе.
К госпоже Цао, этой «второй матери», она всегда относилась без всякой приязни.
Впрочем, госпожа Цао издавна вела себя тихо, умела держать себя в руках и была достаточно наблюдательна. Перед старшей дочерью семьи Гэ она неизменно заискивала и во всём уступала. Потому, хотя Гэ Цюцзе и не дарила ей доброго лица, особой злобы к ней всё же не питала. А к Гэ Третьему, рождённому от госпожи Цао, и вовсе всегда относилась довольно хорошо.
— Отец велел мне тебя разыскать, — с улыбкой сказала госпожа Цао, не обращая никакого внимания на её тон.
— Что ещё за дело? — приподняла брови Гэ Цюцзе.
— Вот, господин выписал для семьи Ли счета на основной и дополнительный сборы серебром, а также на торговый сбор за лавку, — сказала госпожа Цао, протягивая ей несколько бумажек.
— Почему так много? — только взглянув, тихо вскрикнула Гэ Цюцзе.
— Всё рассчитано по той самой особой счётной книге, — ответила госпожа Цао.
— Да та книга была фальшивой! Её только и состряпали, чтобы заморочить голову Второй госпоже и Чжэнь-гунян. Разве можно по ней взимать деньги по-настоящему? Отец совсем голову потерял, — сердито бросила Гэ Цюцзе.
— Ничего твой отец не потерял. Подумай сама: Второй госпоже и Чжэнь-гунян вы показали поддельную книгу. А если теперь налог возьмёте по обычной ставке и сбор вдруг резко окажется ниже, разве это не будет значить, что вы сами вскрыли свою ложь и сами же дали себе пощёчину? Кто угодно сразу поймёт, что с прежними счетами было нечисто, — возразила госпожа Цао.
— И то верно… только вот эти деньги… — протянула Гэ Цюцзе, прищёлкнув языком.
— Вот уж правда, глупышка. Теперь ведь делами в Нанкине заведует Чжэнь-гунян. Да и зерновая с товарной лавками съехали как раз по её решению, так что по счетам у твоего свёкра освободилась немалая сумма. Если на налоги не хватит, кто же должен доплатить, как не Чжэнь-гунян? — сказала госпожа Цао.
Оглянувшись по сторонам, она затем наклонилась к уху Гэ Цюцзе и прошептала:
— Твой отец сказал: пусть ты поговоришь со свекровью, и плату возьмут точно по этим бумагам. Излишек он себе оставит только десятую долю, а всё остальное вернёт вам. Так ведь за год выйдет немалая сумма серебра прямо в карман. Твоя свекровь на такое наверняка согласится.
Услышав это, Гэ Цюцзе оживилась, в таком виде дело и правда выглядело заманчиво. Но почти сразу снова нахмурилась:
— Нет, не выйдет. Прошлое — ладно, уже прошло. Пусть там и было что-то не по справедливости, но раз уж заплатили, теперь что об этом толковать? А вот сейчас… Чжэнь-гунян ведь не дура. Стоит ей только сравнить с тем, сколько платят другие, и она сразу поймёт, что дело нечисто. Нет, так не пойдёт.
— Кто это сказал? Твой отец всё заранее продумал. Ведь у семьи Ли когда-то вышла беда из-за податной туши. После этого двор наложил на них повышенные налоговые ставки. Иначе при той основе, какая тогда была у семьи Ли, они бы перетерпели трудные времена и всё. Разве могли бы они так внезапно уйти с нанкинского рынка? Это всё из-за тех самых наказательных сборов. Вот на это и сошлётесь, и Чжэнь-гунян уже нечего будет возразить, — уверенно сказала госпожа Цао.
— Неужели было и вправду такое? Вот это хорошо! Ладно, я пойду поговорю со свекровью, — с радостью сказала Гэ Цюцзе, принимая бумаги.
По её лицу было видно, что перед глазами у неё уже блестели белые серебряные слитки.
— Невестка, что ж вы беседуете прямо у входа и в дом не приглашаете? — раздался в этот момент голос Чжэньнян.
Она подошла вместе со служанкой, но дорога у дверей была перегорожена, так что ей пришлось остановиться поодаль.
— Не стоит, не стоит. Я просто проходила мимо, услышала, как впереди шумит госпожа Яо, вот и задержалась поболтать, — торопливо сказала госпожа Цао и посторонилась, освобождая проход.
— Понятно, — слегка кивнула Чжэньнян и, не говоря больше ни слова, вошла в дом.
— Так это и есть Чжэнь-гунян? С виду совсем ещё юная. Говорят, ей только шестнадцать, — заметила госпожа Цао, глядя ей вслед.
— Да что в ней особенного? Просто девчонка, и всё. Ничего великого в ней нет, только и держится, что за спиной у неё Вторая госпожа да старшая госпожа, — презрительно бросила Гэ Цюцзе, тоже глядя Чжэньнян вслед.
Женщина с дурной судьбой, приносящей несчастье мужу, да ещё и отвергнутая женихом, и туда же, строит из себя важную особу перед ней. Ну не нелепость ли?
— Это верно, верно. В нашей семье всех способнее как раз ты, Цюцзе, — поспешно закивала госпожа Цао.
— Ладно, ступай. А то ещё стоим здесь у дверей, разговариваем, и не ровён час эта Ли Чжэньнян подумает, будто мы о ней судачим, — сказала Гэ Цюцзе, махнула рукой и, повернувшись, с грохотом захлопнула дверь.
— Пф! Тоже мне важная персона нашлась. Пусть Чжэнь-гунян и не бог весть кто, а всё ж сумела так прижать твоего отца, что тому и возразить нечем, — с презрением пробормотала госпожа Цао в сторону закрытой двери.
Когда-то ей самой немало пришлось натерпеться от матери Гэ Цюцзе. С огромным трудом она дожила до тех времён, когда та умерла. Но из-за нежелания Гэ Цюцзе её так и не возвели в положение законной жены, и она до сих пор оставалась лишь второй женщиной в доме. Потому, хоть внешне она и заискивала перед Гэ Цюцзе, в сердце своём никогда не ставила её высоко.
После этого госпожа Цао развернулась и ушла.
А невестка Гэ, войдя в дом, в радостном возбуждении тут же поспешила к свекрови, госпоже Фан, и показала ей полученные бумаги.
— Тьфу! И что это твой отец задумал? У других, если в родне есть человек из сюньланей, так они всеми правдами и неправдами стараются платить налогов поменьше. А твой, ишь ты, наоборот, всю голову сломал, как бы с меня побольше вытянуть. Это он мне сват или враг? — сердито бросила госпожа Фан и швырнула бумаги прямо в лицо невестке.
— Хе-хе, сейчас свекровь, конечно, хочет платить поменьше. Только вот когда велели моему отцу составлять фальшивые книги, так тогда, наоборот, велели вписывать как можно больше, — без особого почтения ответила Гэ Цюцзе, после чего пересказала свекрови всё то, что только что говорила ей госпожа Цао.
— Ах да, ведь и правда было такое! За столько лет, при всех переменах, я уже и позабыла, — хлопнула себя по ладони госпожа Фан.
После этого свекровь с невесткой снова быстро сошлись во мнении и в конце концов решили, что брать надо именно по этим бумагам.
— Только бы свёкор не воспротивился, — под конец сказала Гэ Цюцзе.
Вообще-то в этом доме она побаивалась именно свёкра. Ли Цзинмин всегда вёл дела строго и аккуратно; даже её родной отец относился к нему с заметным почтением. Потому, какие бы уловки ни приходили Гэ Цюцзе в голову, разыгрывать их при Ли Цзинмине она не смела. Вот и приходилось подталкивать вперёд свекровь, госпожу Фан.
Так уж устроен свет: на всякую силу найдётся своя узда. Госпожа Фан вовсе не отличалась особой деловитостью, зато мужа умела обхаживать и держать в руках отменно. В общем, стоило ей заговорить, нажать, поднять шум, и Ли Цзинмин редко когда не уступал.
— Ничего, это дело я беру на себя, — уверенно сказала госпожа Фан, похлопав себя по груди.
Не успели оглянуться, как стемнело.
Госпожа Фан встала у дверей и всё выглядывала наружу. Наконец дождалась, когда Ли Цзинмин войдёт в дом, и тут же засуетилась: помогла ему снять верхнюю одежду, подала домашнее платье, хлопотала вокруг него с подчеркнутой услужливостью.
— Ну и что тебе опять понадобилось? — вздохнул Ли Цзинмин.
Свою старую жену он знал как облупленную. В обычные дни она вовсе не бывала такой мягкой и заботливой. А уж если ни с того ни с сего начинает заискивать, значит, непременно чего-то хочет.
Тогда госпожа Фан снова достала бумаги и ещё раз пересказала всё, о чём прежде говорила Гэ Цюцзе.
— Нельзя! Неужто ты и вправду считаешь Чжэнь-гунян дурочкой? В прошлом году, когда в главной ветви рода Ли стряслась такая беда, именно она одна всё и удержала на плечах. Она куда прозорливее, чем тебе кажется. У меня все эти дни сердце висит на волоске, только и жду, когда она возьмётся разбирать наши дела. А ты ещё сама хочешь лезть под удар! Ты что, вправду хочешь, чтобы меня изгнали из рода Ли? — глядя на бумаги, Ли Цзинмин едва не подпрыгнул от испуга и раздражения.
— Ну уж не надо её так превозносить. Я гляжу, за эти дни Чжэнь-гунян с нами обходится как обычно, всё с улыбочкой да с улыбочкой. Что ни говори, а ей всего шестнадцать. Пусть даже в ней и есть какие-то способности, так это было в Хуэйчжоу. А здесь, в Нанкине, где ей взять такой уж большой опыт? Не выдумывай себе страхов на пустом месте. В общем, тут решаю я, — поджав губы, сказала госпожа Фан.
— Нет, — твёрдо повторил Ли Цзинмин.
Но, увидев, что жена вовсе не принимает его всерьёз, он понял, что не припугнёшь — не остановится. Тогда, стиснув зубы, он выдавил:
— Ты… если будешь упрямиться, я с тобой разведусь.
— Разведёшься со мной? Ли Цзинмин, ты смеешь говорить, что разведёшься со мной? Да ты знаешь, что я когда-то спасла тебе жизнь? Семья Ли? Ты им верен до последнего, а они-то как поступили с тобой? — едва услышав слово о разводе, госпожа Фан тотчас покраснела глазами.
— Тогда ты ради семьи Ли старался изо всех сил. Каждый год, даже если удавалось сберечь хоть лишний цянь серебра, ты не оставлял его себе, а всё отправлял в главную ветвь. И что же получал в ответ? Самое большее — от старшей госпожи пару слов: «натрудился». Да что толку от этих слов? Помнишь тот год — лютый холод, ты лежал в постели без памяти, а я металась как на раскалённой сковороде. В доме не осталось ни гроша на лекаря, всё, что было, уже отправили старшей ветви. Мне ничего не оставалось, как написать туда письмо и просить, чтобы прислали хоть немного денег тебе на лечение…
Дойдя до этого места, госпожа Фан стиснула зубы и с ненавистью продолжила:
— И что нам ответили? «Нет денег». Всего два слова, и отмахнулись. Если бы не случилось так, что мимо как раз проходил лекарь Ли-шэньи1, который не только бесплатно тебя лечил, но ещё и за лекарства платы не взял, ты бы тогда и вовсе не выжил. Вот тогда я всё и поняла: вся эта верность, вся эта преданность долгу — пустые слова. Настоящее только одно — деньги. Когда придёт беда, ни верность, ни долг тебе не помогут. Поможет только то серебро, что лежит у тебя в кармане.
И, договорив, она снова зарыдала в голос.
— Да что ты… Зачем теперь всё это ворошить? Пусть даже тогда главная ветвь и была не права, разве от этого мы теперь правы? Так дальше нельзя. У меня всё сильнее чувство, будто Чжэнь-гунян только и ждёт, когда мы сами сделаем ход. На свете не бывает стен без щелей для ветра, и не бывает замысла, который однажды не дал бы трещину, — тяжело вздохнул Ли Цзинмин.
На какое-то время в комнате повисла тишина.
— Отец, матушка, кушать! — позвала снаружи Хуаэр.
— Пойдём, пора есть, — сказал Ли Цзинмин и потянул госпожу Фан за собой.
Они вышли — один впереди, другая следом.
А под окном с другой стороны в это время стояла Чжэньнян. Тихо вздохнув, она развернулась и ушла.
Вообще-то она пришла сюда, чтобы найти дядюшку Цзинмина и попросить его завтра нанять нескольких людей да заново сделать комплект торговых прилавков.
В эпоху Мин прилавки были слишком высокими: когда покупатель стоял снаружи, над краем часто виднелась одна только голова. Чжэньнян к такому не привыкла и, кроме того, считала, что это мешает нормально говорить с клиентами. Потому она и хотела переделать лавку на иной лад.
Но кто же знал, что, едва подойдя, она, проходя мимо окна, услышит такой разговор. После этого заходить к дядюшке Цзинмину было уже неловко.
Поэтому она просто вернулась к себе и по дороге всё размышляла над тем, что только что сказала госпожа Фан.
- Ли-шэньи (李神医 / Lǐ shényī) – «чудесный лекарь Ли»; почтительное прозвище выдающегося врача.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
