Цинъюань замерла, словно пять ударов грома обрушились на ее голову. Она не знала, была ли в тех словах хоть капля правды, но стоило ей дослушать, как волоски на теле встали дыбом. Сегодняшний Шэнь-чжихуэйши казался в тысячу раз страшнее, чем обычно.
Она отступила на полшага назад и настороженно посмотрела на него. В свете ламп стоял человек с высокой, статной фигурой и благородным лицом, ясным, точно луна. Военные чины бывают разными, есть грубые и безрассудные, а есть такие, как он — утонченные и образованные. Однако какой бы изысканной ни была его манера общения, она не могла скрыть ту агрессию, что таилась в его костях. Цинъюань не была потрясена его словами и не почувствовала застенчивой радости, обычной для запертых в покоях девиц, она ощущала лишь опасность. Сделав еще шаг назад и решив, что этого недостаточно, она отступила снова, а затем с натянутой улыбкой произнесла.
— Дяньшуай, не шутите так.
Шэнь Жунь, на самом деле, ожидал подобной реакции, но, увидев ее воочию, недовольно вскинул брови.
— Разве такой человек, как Шэнь-моу, похож на того, кто станет шутить с людьми? Сы-гунян не отвечает на мои слова и так отделывается от меня, это крайне неподобающе.
Будь на ее месте обычная девушка, малейшего заигрывания и недосказанности хватило бы, чтобы привести ее сердце в смятение. Цинъюань же в других делах была подобна срезу корня лотоса, всё тело в дырочках-помыслах1, но в делах сердечных она становилась куском ямса, снаружи вроде и пестро, а внутри сплошная мякоть.
Столкнувшись с ухаживаниями этого чжихуэйши, она осталась невозмутимой и лишь тихо пробормотала.
— Я, девушка, живущая в глубоких покоях. Такая бесцеремонность со стороны Дяньшуай и есть самое большое неподобающее поведение.
Брови Шэнь Жуня взлетели еще выше.
— Кажется, у Сы-гунян есть некоторые возражения против Шэнь Жуня.
Цинъюань ответила, что не смеет.
— Я испытываю к Дяньшуай лишь почтение. Дяньшуай спас семью Се из огня и воды, для Цинъюань вы благодетель. К тому же Дяньшуай сослуживец моего отца. Я уважаю Дяньшуай так же, как уважаю своего отца.
Хотя слова не были сказаны до конца, в них крылось слишком много намеков. Уважать его так же, как отца, означало, что она считает его стариком. Когда человек из поколения отцов вдруг начинает обольщать младшую, это действительно попахивает потерей достоинства, подобающего возрасту.
Цинъюань полагала, что, сказав так, она дала ему понять свою мысль. Умному человеку не нужно объяснять слишком доходчиво, излишняя прямота ранит достоинство, достаточно лишь слегка намекнуть. Круг знати в Ючжоу не так велик, так возможно, и горы с водами рано или поздно сойдутся. Если расстаться на дурной ноте, то при возможной встрече в будущем воспоминания о сегодняшнем дне станут крайне неловкими.
Однако ее старания не вызвали сочувствия у Шэнь Жуня.
— В одном правительстве служит много чиновников, Сы-гунян вовсе не обязательно причислять Шэнь Моу к старшему поколению, — когда он вел с ней подобные разговоры, его характер всегда становился необычайно мягким. — Если считать по старшинству, то Се-цзеши и мой отец некогда называли друг друга братьями, так что Шэнь Жунь и гунян люди одного поколения. Что же до возраста, то разница действительно составляет несколько лет, но Шэнь Моу не в обиде на то, что гунян еще мало знает жизнь, и гунян подобает относиться к Шэнь Жуню беспристрастно.
Цинъюань лишилась дара речи, обнаружив, что любые слова в его устах приобретают двоякий смысл. Она даже забыла, какова была ее первоначальная цель. Кажется, она хотела деликатно указать на огромную разницу в возрасте? Но он, вечно занимающий непобедимую позицию, вместо этого намекнул, что она слишком молода и наивна, а его снисходительность, это уже великая честь для нее.
Она приуныла, чувствуя в душе горечь поражения, но на лице сохранила беспомощную улыбку.
— Такое поведение Дяньшуай заставляет Цинъюань трепетать от страха.
Он тяжело вздохнул, и этот вздох отозвался долгим, тихим эхом, в котором слышалось великодушие.
— Сердце и уста Сы-гунян совсем не в ладу. Раз уж ты считаешь Шэнь Моу старшим, то почему приняла его памятный подарок?
Цинъюань в нерешительности посмотрела на него, затем на маленький мешочек на поясе.
— Эту нефритовую подвеску Дяньшуай оставил мне на хранение, ее нельзя считать памятным подарком!
Он произнес «о».
— Тогда, разве Шэнь Моу говорил, что гунян должна носить ее при себе день и ночь?
Маленькая девушка вдруг оказалась в положении, когда оправдания бесполезны, и, запинаясь, проговорила.
— Я… я боялась… боялась, что она попадет в чужие руки.
— Чего бояться? Если в следующий раз кто-то вздумает ее забрать, Шэнь Моу сам явится в дом, чтобы потребовать ее обратно. Я скажу прямо перед всей твоей семьей, эта подвеска была оставлена мною Сы-гунян и принадлежит только ей одной, — он щедро провозгласил этот манифест, после чего невозмутимо улыбнулся ей. — Почему бы Сы-гунян не взглянуть на Шэнь Жуня повнимательнее? Хотя Шэнь Жунь и ушел на военную службу, все эти годы он вел добродетельную жизнь и никогда не волочился за женщинами. Что касается внешности, не смею сказать, что красотой сравнюсь с Пань Анем2, но я человек представительный, домашнее имущество в порядке, и нанять слуг не проблема. Чтобы составить пару Сы-гунян, я подхожу по всем статьям.
Уверенность большинства людей бывает настолько лишена оснований, что кажется смешной. Но, этот чжихуэйши был не таков у него имелись все поводы для гордости, широкие плечи, узкая талия и превосходное лицо. Хотя он действительно был старше ее почти на двенадцать лет, такой возраст — самый расцвет для мужчины. Он познал немало горестей и при этом занимал высокий пост, придраться было не к чему. Однако какими бы хорошими ни были внешние условия, для Цинъюань они оставались неподходящими. Человек, прошедший через бескрайнюю ночь, обладает настолько сложной и глубокой натурой, что ее вряд ли сможет постичь ум той, кто выросла под ласковым весенним солнцем. Такие люди эгоистичны и ставят себя на первое место, они обрывают связи, едва решив это. Сегодня он проявляет к тебе внимание и забавляется тобой, словно кошкой или собакой. А, завтра потеряет интерес, и ты не сможешь даже спокойно доживать свой век в глуши, рано или поздно он отправит тебя к, в одно чи длинной, поминальной табличке3 принимать подношения благовониями, так что можно будет сэкономить даже на трехразовом питании.
За последние полгода Цинъюань в полной мере познала человеческие страдания, и чем тяжелее ей приходилось, тем больше она дорожила жизнью. Она не считала этого чжихуэйши человеком, на которого можно положиться. Даже если он обладал властью и был прекрасен собой, для нее он оставался слишком далеким. У нее было сердце, умеющее ценить прекрасное, подобно тому, как любуются полураспустившимся цветком или пьют вино до легкого хмеля, но нельзя погружаться в это чрезмерно, иначе возникнет опасность утонуть. Несмотря на молодость, у нее были свои планы на будущее, она хотела, чтобы домочадцы спокойно сидели рядом, а свет ламп был мил сердцу4, а не ухода тигра и прихода волка в свете мечей и тени ножей. Она рождена была обычной девушкой, и такой необыкновенный мужчина был ей явно не под силу.
Она улыбнулась и очень-очень медленно покачала головой.
— Дяньшуай только что сам сказал, что никогда не тратит силы впустую ради дел или людей. Пожалуйста, не нарушайте это доброе правило. Раз из тех людей в черном нельзя выбить признания, позвольте мне завтра вернуться в Ючжоу. Я не была дома всю ночь, наверняка домашние уже встревожены. Того, что Дяньцяньсы спас меня, достаточно, чтобы заставить Ху-фужэнь насторожиться. Завтрашнее возвращение будет самым подходящим временем.
Шэнь Жунь, однако, ответил, что спешить не стоит.
— Чем дольше ты остаешься в Дяньцяньсы, тем больше это доказывает, какое значение придается этому делу. Возможно, Ху-фужэнь сама потеряет голову от страха, — договорив, он взглянул в окно. — Час цзы5 уже миновал. Сы-гунян, ты не голодна?
Цинъюань только сейчас вспомнила, что последним ее приемом пищи была скудная постная еда в храме Бихэньсы в полдень. Те яства были приготовлены грубо, она лишь пригубила пару раз, и на том закончила. С тех пор прошло двенадцать часов. Пока об этом не упоминали, всё было в порядке, но стоило заговорить, как в животе заурчало.
Однако, как благовоспитанная девица, даже если она была голодна, она должна была сохранять сдержанность. Поэтому она покачала головой и сказала, что не голодна.
В итоге реальность всегда наносит удар в самый неожиданный момент. Едва она закончила фразу, как ее живот издал жалобный стон, причем в этой безмолвной ночи, в этом суровом главном зале, простонал особенно громко.
Цинъюань остолбенела, мгновенно почувствовав, что опозорена до предела. Шэнь Жунь обернулся и, словно намеренно переспрашивая, произнес.
— Что только что сказала Сы-гунян?
Она сокрушенно опустила голову и в отчаянии закрыла лицо обеими руками.
Рядом послышался его звонкий смех.
— Живот Сы-гунян действительно гораздо честнее ее уст.
Он велел подать еду. Среди ночи не было никаких изысканных кушаний, миска рисовой каши, маньтоу и тарелка солений. Перед каждым поставили по порции. Шэнь Жунь указал палочками на еду.
— Сы-гунян привыкла к горам сокровищ и морям вкусов, попробуй-ка довольствие Дяньцяньсы. Сегодня придется удовлетворяться этим, а завтра я приготовлю для тебя что-нибудь вкусное.
Такова была жизнь в армии. Даже достигнув его ранга, он нечасто заказывал себе отдельную еду, а ел из одного котла со всеми баньчжи. Во-первых, чтобы не создавать лишних хлопот, во-вторых, это помогало завоевать преданность людей.
По тому, как человек ест, можно в общих чертах судить о его воспитании. Семья Шэнь была семьей гражданских чиновников. Хотя братья Шэнь Жунь и Шэнь Чэ десять лет искупали вину, служа в армии, правила, усвоенные с детства, давно вошли в их кровь. В каждом движении по-прежнему чувствовался облик книжника. Цинъюань украдкой взглянула на него, во время еды он не издавал ни единого звука, даже когда в конце отложил палочки, сделал это крайне тихо. Он ел довольно быстро, Цинъюань, гораздо медленнее. Закончив, он не поднимал на нее глаз, а лишь отставил поднос в сторону и принялся непринужденно просматривать официальные бумаги. Когда же она закончила, он громко позвал людей, чтобы те убрали со стола. Эта черта в нем была замечательной, в отличие от тех, кто стремится к немедленному успеху, он не смотрел на нее хищным взглядом, давая возможность перевести дух.
Когда с трапезой было покончено, человек на почетном месте улыбнулся.
— Раз Сы-гунян отведала еды моего Дяньцяньсы, ее можно считать наполовину своим человеком. Перед Шэнь-моу не нужно стесняться.
Цинъюань сидела прямо и лишь слегка поклонилась.
— Я всего лишь побыла гостьей в Дяньцяньсы, благодарю Дяньшуай за угощение.
Видимо, даже наевшись чужой еды, она не собиралась смягчаться. Шэнь Жунь беспомощно потер лоб, собираясь снова возразить ей, как вдруг услышал снаружи доклад баньчжи. Тот прозвучал через весь огромный и глубокий зал.
— Докладываю Дяньшуай! Под пытками выяснили личность связного, передававшего заказы. Прошу указаний Дяньшуай, следует ли немедленно взять подозреваемого под стражу?
Шэнь Жунь встал, вышел из-за стола и сухо сказал ей.
— Я схожу в тюрьму. Там очень грязно, Сы-гунян пусть подождет меня здесь, в зале.
Сказав это, он стремительно вышел.
Огромный зал снова погрузился в холод и тишину. Осталась лишь Цинъюань. Она хотела было пойти к Баосянь и остальным, но не знала, куда их отправили, поэтому ей пришлось в одиночестве томиться в ожидании.
Возможно, удастся что-то разузнать, по крайней мере, появится прогресс, и тот слуга не умрет напрасно. Раньше ее кругозор был слишком узок, она наивно полагала, что даже если в борьбе, внутри усадьбы, удары приходятся в самую плоть, дело не дойдет до взмаха руки, падения ножа и брызг крови на пять шагов. Но факты доказали, в своей крайности это ничем не отличается от поля битвы. Ху-фужэнь действительно желала ее смерти. Если бы она знала, что так будет, то никогда бы не позволила ее матери покинуть семью Се. Теперь, размышляя об этом, она невольно содрогалась от страха, если бы не вмешательство Шэнь Жуня, еще неизвестно, осталась бы она жива до сего момента.
Цинъюань подперла голову рукой и рассеянно смотрела в окно. Управа Дяньцяньсы находилась в таком месте, где не было ни деревень впереди, ни постоялых дворов позади, поэтому за окном одиноко висел серп месяца, и выглядело это крайне тоскливо. За высокими стенами снова прозвучал удар колотушки, уже наступила вторая четверть часа чжоу6. Эта долгая ночь становилась мучительной. Она раскрыла ладонь и начала считать, оставалось еще полтора часа, скоро должен был наступить рассвет.
Когда Шэнь Жунь вернулся, он обнаружил, что она уже заснула, склонившись над столом.
Свечи на светильнике-дереве горели и подрагивали, озаряя ее лицо в профиль. Если в часы бодрствования она изо всех сил старалась казаться зрелой и степенной, то теперь, спящая и беззащитная, она светилась невинным детским простодушием.
Ему редко выпадала возможность, вот так, внимательно разглядывать человека. Пробежав взглядом от ее бровей до контура лица и изучив их еще раз, он закреплял впечатление. На самом деле, до сего момента, речь о любви не шла, в лучшем случае это можно было назвать симпатией. Она была мудрой девушкой, решительной и смелой, смелее любой из женщин, которых он встречал. Пятнадцать лет, только-только достигла возраста цзицзи. Некоторые ее приемы были еще по-детски незрелыми и нуждались в поддержке, но через пару лет, когда ее методы станут более отточенными, она наверняка сможет с легкостью управлять целым домом.
Получив редкий цветок, нужно ухаживать за ним самым нежным образом, и только когда он окрепнет, его можно будет пересадить из горшка в сад. У него было достаточно терпения, чтобы присматривать за ней, укрывать от ветра и дождя, заслонять от палящего солнца. С его вмешательством ее дальнейший путь мог бы стать не таким тернистым.
К тому же эта маленькая девушка была действительно хороша собой. Черты ее лица были гармоничными и изящными, ей не нужно было выставлять напоказ свое очарование, в ней и так таился особый шарм. Большинство мужчин в мире поверхностны, и он в том числе. То, пришлось ли лицо по душе с первого взгляда, слишком важно, если бы красота не трогала сердце, у кого бы хватило досуга узнавать ее душу? А, затем, чем дальше узнавал, тем больше она казалась подходящей, как он и говорил ранее, он превратил ее в свое личное дело. Ради этого дела, вечно занятый чжихуэйши, мог проезжать десятки ли в день между двумя городами. Это было совсем иное волнение, не похожее на прежнюю пассивную погоню за судьбой, оно было возвышенным и добровольным.
Человек всегда на глазах, и это хорошо. Хотя она и, наотрез, отказывалась принимать его добрые намерения, но, если бы девушка соглашалась на всё после пары слов, она бы потеряла в цене. Ему же, напротив, еще больше нравилось ее упрямство и то, как она притворялась глухой и немой, именно так и должна вести себя благородная гунян.
Снаружи ворвался поток ветра. Тому, кто бодрствовал, он принес прохладу, но спящая могла простудиться. Он бросил взгляд в сторону, на спинке кресла с «чиновничьей шапкой» 7 висело его верхнее платье. Он взял эту одежду и осторожно накрыл ею ее плечи.
Цинъюань в эти дни была очень измотана из-за присмотра за поминальными службами. Весь день она провела в зале Будды, а с наступлением ночи случились такие перемены. Она провела полновесную ночь в пути из Ючжоу в Шанцзин, поэтому, едва уснув, провалилась в глубокий сон и проспала до самого рассвета.
В зале, казалось, уже давно сновали Баньчжи, звуки движения доспехов изредка проникали в ее сны. Ей стоило больших усилий заставить себя открыть глаза. Должно быть, из-за некоторого оцепенения она, увидев эту незнакомую обстановку, на мгновение даже не могла вспомнить, где находится. Ей казалось, что она просто прилегла вздремнуть после обеда и перенеслась за тысячи ли.
Человек, сидевший перед картой городской обороны, взглянул на нее.
— Проснулась? — с этими словами он протянул руку, снял абажур с лампы на столе и задул свечу.
Цинъюань завороженно смотрела на него, глядя, как последний дюйм сияния фитиля падает на его губы. Наконец, ее сознание прояснилось, и она вспомнила, что находится в Дяньцяньсы. Она вот так просто заснула перед посторонним человеком и проспала почти два часа.
Уныние и боль в затекшей шее, это утро было не из приятных. Она подняла руку, чтобы размять шею, и наброшенная на плечи одежда соскользнула вниз. Опустив взгляд, она увидела расшитый золотом атлас, явно ланпао8 этого чжихуэйши. Неловкость стала еще сильнее, она поспешно встала, сложила одежду и осторожно вернула ее.
— Я вела себя неподобающе, прошу Дяньшуай простить меня.
Шэнь Жунь протянул руку, чтобы забрать одежду, и, намеренно или нет, кончики его пальцев скользнули по тыльной стороне ее ладони. От этого мимолетного прикосновения сонливость Цинъюань окончательно улетучилась, и она услышала, как он произнес будничным тоном, в котором, однако, каждое слово обжигало.
— Сы-гунян провела с Шэнь-моу целую ночь, и все входящие и выходящие Баньчжи видели это. Как же теперь быть? Даже если бы всё тело Шэнь Жуня покрылось ртами, ему бы не удалось оправдаться.
________________________________
- Дырочки-помыслы (心眼, xīnyǎn) — буквально «глаза сердца»; кит. идиома, означающая хитрость, проницательность или наличие скрытых мотивов. В тексте обыгрывается сравнение с отверстиями в корне лотоса. ↩︎
- Пань Ань (潘安, Pān Ān) — знаменитый древнекитайский поэт, ставший в культуре эталоном мужской красоты. ↩︎
- Одно-чи-длинная поминальная табличка (一尺来长的牌位, yī chǐ lái zháng de páiwèi) — деревянная табличка с именем покойного. Означает смерть. Чи — мера длины, около 33 см. ↩︎
- Чтобы домочадцы спокойно сидели рядом, а свет ламп был мил сердцу (家人闲坐，灯火可亲, jiārén xiánzuò, dēnghuǒ kěqīn) — строка из стихотворения Ван Сяохуна, описывающая простое семейное счастье. ↩︎
- Час цзы (子时, zǐshí) — период времени с 23:00 до 01:00. ↩︎
- Вторая четверть часа чжоу (丑正, chǒuzhèng) — примерно два часа ночи. ↩︎
- Кресло с «чиновничьей шапкой» (官帽椅, guānmàoyǐ) — традиционный китайский стул с высокой спинкой и подлокотниками, очертания которого напоминают головной убор чиновника ↩︎
- Ланпао (襕袍, lánpáo) — официальное халатное одеяние с широкой каймой по подолу. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
