Как бы то ни было, она оставалась в убытке, в таких делах девушки всегда имеют меньше преимуществ, чем мужчины.
Он любил говорить двусмысленные колкости, а Цинъюань была слишком стыдливой, чтобы долго спорить с ним. На пальце, который она только что прикусила, все еще ощущался аромат чая. Девушка смущенно разомкнула губы и, убрав руку, произнесла.
— Ладно, все блюда уже подали, давай есть.
Шэнь Жунь убрал руку, на коже виднелись два нечетких ряда следов от зубов. Он внимательно посмотрел на них.
— У гунян очень крепкие зубы.
Цинъюань-гунян сконфузилась.
— Тебе было больно?
Он ответил, что нет и, проникновенно глядя на нее, добавил.
— Мне нравятся отметины, что гунян оставляет на моем теле. В будущем я надеюсь, что гунян полюбит и то, что я оставлю на твоем.
Цинъюань была всего лишь девушкой, не покидавшей покоев, и не поняла его двусмысленности, лишь с сомнением посмотрела на него. Он вскинул брови и усмехнулся, расставляя перед ней тарелки, затем налил чашу вишневого вина и наказал, что ей можно сделать пару глотков.
— Ты прежде смогла разглядеть, что за человек этот Ли Цунсинь? — спросил он, опустив глаза и раскладывая еду. — Если говорят, что Сяо хоу-е отрешен от мира, то это не совсем так. Его чувства к тебе лишь немного сильнее, чем к другим гунян, и только. Этого недостаточно, чтобы заставить его, наперекор всему, взять тебя в жены. Раньше я полагал, что он станет достойным противником, но теперь вижу, что победа над ним лишена всякого смысла.
Это была поза победителя, вставшего на вершину. Цинъюань ответила.
— Чувства не выносят испытаний. Только живя в неведении, можно жить хорошо.
Шэнь Жунь замолчал. Он понимал, что хоть она и высказалась кратко, в сердце ее все еще жила обида из-за недавних огорчений. Он протянул руку и слегка коснулся ее ладони.
— Впредь, я никогда не буду тебя обманывать.
Услышав такое обещание без скользких оправданий, Цинъюань поверила ему сразу, как только он это произнес. Она кивнула.
— Ради твоего красивого лица я поверю тебе еще раз.
Шэнь Жунь впервые слышал от нее похвалу, и эта похвала была столь необычна, что он мгновенно воодушевился.
— Не ожидал, что быть красавцем так удобно! Впрочем, верно, если нет денег, их можно отнять, а если не вышел лицом, остается только переродиться.
Она рассмеялась.
— Кто же ты, чиновник или разбойник? Почему, если нет денег, ты не идешь их зарабатывать, а идешь грабить?
Шэнь Жунь четко разделял своих и чужих. Перед ним сидела женщина, которой предстояло стать его фужэнь, и ему не нужно было ничего скрывать. В любом случае всеми его деньгами придется распоряжаться ей, так что утаить ничего не удалось бы. Он ответил.
— Этот способ, самый быстрый. Когда семья Се приглашала меня на пир, те полтора десятка огромных винных кувшинов появились именно так. Мои грабежи никогда не бывают открытыми. Я делаю так, чтобы они сами умоляли меня принять дары. Если я не беру, они, напротив, начинают дрожать от страха. Так что, это нельзя назвать грабежом, в крайнем случае, помощью людям, — сказав это, он неспешно отхлебнул вина. — Кстати, завтра я велю отправить шестьдесят тысяч лянов серебра в усадьбу Чэнь. Прими их и сохрани, это пойдет тебе на приданое.
Цинъюань изумилась.
— Шестьдесят тысяч лянов? Откуда столько денег?
Он рассмеялся.
— Судя по виду семьи Се, они не намерены потратить на тебя ни медяка. Мне нужно заранее все подготовить, чтобы ты смогла красочно выйти замуж с десятью ли красного приданого1. Из тех шестидесяти тысяч десять, это подношения тех людей, а остальные пятьдесят, деньги за молчание от Ху-фужэнь. Чтобы управлять человеком его же собственным способом2, тебе это тоже не в убыток. Я подумал, что семья Чэнь долго растила и воспитывала тебя, и под конец нельзя трогать их последние сбережения. Сама посмотри, по обстоятельствам помоги дедушке и бабушке, не дай их сердцам остыть.
В каждом его слове сквозило домашнее тепло. Цинъюань и не подозревала, что этот человек, привыкший к жестокости в чиновничьих кругах, может быть столь заботливым. Она опустила голову, растерянно перебирая палочками еду в тарелке.
— Бабушка вчера говорила мне, что они уже подготовили приданое…
Он про себя усмехнулся, гунян лишь кокетничает, на самом деле в душе она уже согласилась выйти за него.
Перед тем как прийти в дом Чэнь, он смотрел на телеги с дарами для малого сговора, и на сердце у него было неспокойно, он опасался, что она действительно рассержена и не захочет его видеть. Но, переступив порог дома Чэнь и встретив ее, он почувствовал, как тревога исчезла. Она была там, не встречая и не провожая его, и даже если бы она пригрозила выгнать его палками, он все равно чувствовал бы, что их связь не разорвать.
Он отложил палочки и сказал.
— То, что подготовили они, это их чувства. А то, что даем мы, наш сыновний долг.
Она тихо отозвалась.
— Я поняла.
Именно этот тихий, покорный голос заставил его сердце дрогнуть.
Один собирался жениться, другая — выйти замуж, и когда они сидели вдвоем, между ними зарождалось незримое течение. Она вряд ли могла до конца понять то, что он чувствовал. В ранние годы, когда семья Шэнь попала в беду и отец умер несправедливой смертью, их дом и кровная родня пришли в упадок. Какими бы всемогущими ни были деньги, на них не купишь родственной близости. Если он хотел возродить семейное дело, то в плане чувств он мог полагаться только на будущую фужэнь. Цинъюань-гунян была столь же печальна, как и он, но у нее по крайней мере оставались любящие бабушка и дедушка. Получалось, что теперь у него была и фужэнь, и старшие родственники, на редкость выгодное приобретение. Чем больше он об этом думал, тем больше видел в этом смысла.
Поэтому не стоило лишний раз переспрашивать, согласна ли она. Поразмыслив, он произнес.
— Как только битва за крепость Шибаочэн утихнет, я попрошу назначить дату свадьбы. А пока, хорошенько готовься, если чего-то будет не хватать, просто пошли человека передать весть. Еще есть резиденция командующего, те места, которыми я не могу заниматься лично, придется доверить гунян. Пусть все будет так, как тебе нравится, мне-то в конечном счете все равно.
Все это действительно походило на начало семейной жизни. У Цинъюань вдруг закололо в носу. Опасаясь, что он заметит, она опустила голову и украдкой смахнула слезы. Он ничего не сказал, лишь крепко сжал ее руку. В этом смутном и грязном мире одного этого пожатия было достаточно.
Выйдя из павильона Хунъяньлоу, Шень Жунь повел ее гулять вдоль реки Янчжихэ. Он подвел ее к лавкам хусцев и стал выбирать самые странные вещицы, чтобы примерить на нее. Цинъюань была прекрасна лицом, и как бы он ни чудил, она оставалась красавицей. В конце концов он выудил украшения из Тяньчжу, один конец которых крепился к уху, а другой — к носу.
— Как корова! — прыснул он со смеху.
Изначально это были носовые кольца женщин из Тяньчжу, но в Чжунъюане такая мода не прижилась, и кольца переделали в изящные накладки. Цинъюань рассердилась, сорвала украшение и насильно нацепила на него. Закончив, она тоже захлопала в ладоши и расхохоталась.
— Ты тоже, вылитый Царь Быков.
Если бы баньчжи из Дяньцяньсы увидели своего чжихуэйши в таком виде, неизвестно, что бы они подумали. Вероятно, авторитет Шэнь-чжихуэйши рухнул бы окончательно, и этого хватило бы им для насмешек на год вперед.
Двое молодых людей смеялись и шутили на торговой улице, а наблюдавшие за ними издалека Ли Цунсинь и Чжэнлунь невольно вздохнули.
Ли Цунсинь произнес.
— Неужели Сы-мэймэй действительно так счастлива с Шэнь Жунем? Я никогда не видел ее такой. Со мной она всегда держалась чопорно, я звал ее Сы-мэймэй, а она в ответ величала меня Сань-гунцзы.
Чжэнлунь ни капли не сочувствовал его меланхолии, как друг он даже испытывал некоторое досаду от его слабохарактерности. Впрочем, если подумать, именно из-за того, что у них ничего не вышло, у семьи Се появился шанс на спасение, Шэнь Жунь так или иначе помог лаое. Жаль только, что лаотайтай потеряла большое, погнавшись за малым, попалась в ловушку Шэнь Жуня и сама вытолкнула Сы-яту из дома. В конце концов, Шэнь Жунь оказался старым и коварным лисом. Если бы не Му фуинь-цзя, послужившая ширмой, лаотайтай ни за что бы не просчиталась. Стоило лишь крепко держать девчонку в руках, и этот брак был бы делом решенным.
Он похлопал Ли Цунсиня по плечу.
— Чего не дано судьбой, того не добьешься силой. В мире много хороших гунян, найдешь себе другую.
Ли Цунсинь одиноко покачал головой. Цинъюань была его единственной мечтой на протяжении всей весны и лета. Образ гунян на весеннем пиру, прикрывающейся круглым веером от солнца, и ее светлое лицо под этим веером до сих пор глубоко запечатлелись в его сердце.
У Чжэнлуня не было времени на чужую сентиментальность, он лишь хотел поскорее вернуться и доложить эту новость лаотайтай.
— Не буду больше составлять тебе компанию, сейчас есть важные дела, — сказав это, они разошлись, и он во весь опор поскакал обратно в усадьбу Се.
Слуга у ворот встретил его и, склонившись, передал весть внутрь.
— Эр-е вернулся!
Тот прямиком прошел через ворота Чуйхуамэнь в покои лаотайтай.
Поскольку дело лаое оставалось нерешенным, вся семья последние дни пребывала в унынии. Даже за обеденным столом никто не проронил ни слова, все сидели, опустив головы и глядя в свои чаши с рисом. Чжэнлунь шел быстро, его шаги были слишком громкими и встревожили обедающих в цветочном зале. Лаотайтай недовольно подняла глаза.
— Что за отсутствие манер? Такая спешка, что за непотребство!
Чжэнлунь ответил.
— Бабушка, сейчас не до манер и приличий. Мы с Чуньчжи только что были снаружи и по пути встретили двух человек. Угадайте, бабушка, кого?
Лаотайтай проявила нетерпение.
— Просто говори, у кого сейчас есть настроение играть в загадки!
Чжэнлунь перевел дух и громко объявил.
— Это были Сы-мэймэй и Шэнь Жунь! Они тоже обедали в Хунъяньлоу. Шли рука об руку, и не передать, как нежно ворковали.
Лаотайтай была поражена, и все сидевшие за столом отложили палочки. Ху-фужэнь язвительно усмехнулась.
— Похоже, наша Сы-гунян в большой милости у Шэнь-чжихуэйши.
Цинжу поджала губы.
— Посмотрите, как она задирала нос, а в итоге все равно пошла к кому-то наложницей.
Лаотайтай нахмурилась.
— Ты молодая гунян, а только и твердишь — «наложница», «наложница». Разве это пристойно слышать?
Цинхэ, недовольная поступками лаотайтай и словами Цинжу, холодно взглянула на нее.
— Эр-мэймэй, Сы-мэймэй оказалась в таком положении ради нашей семьи. Попридержи язык, прояви добродетель, если не совершенствуешь нынешнюю жизнь, так совершенствуй следующую3.
Цинжу, лишившаяся невинности, и так чувствовала себя уязвленной, а теперь стала еще более раздражительной. Она не терпела и слова критики, сразу начиная лить слезы и причитать, что родные люди ее ни во что не ставят. На этот раз она уже собиралась бросить палочки и устроить сцену, но Чжэнлунь опередил ее.
— С чего бы ей идти в наложницы? Шэнь Жунь лично сказал, что берет ее в жены, как хозяйку дома! Бабушка, Шэнь Жунь нас всех обманул. Его помолвка с семьей Му была лишь ширмой, и все, что готовилось в его усадьбе, предназначалось для Сы-мэймэй. Бабушка еще не знает, двое стариков из семьи Чэнь прибыли в Ючжоу. Сы-мэймэй сейчас вернулась в усадьбу Чэнь и просто ждет подарков на сговор из резиденции командующего, чтобы выйти замуж и стать Чжихуэйши фужэнь.
Вся семья, от мала до велика, была окончательно ошеломлена. Лаотайтай долго сидела неподвижно, а затем, обхватив голову руками, запричитала.
— О Небеса, нас просто в яму затащили!
С точки зрения семьи Се, разве это не было бездонной ямой? Сы-яту вернулась в дом Чэнь и выйдет замуж оттуда, тогда семья Се станет посмешищем для всего Ючжоу. Будут говорить, что даже собственная дочь их презирает, и семья Се окончательно пришла в упадок. У лаотайтай разболелась голова, дело было провалено, и оставалось только сокрушаться — «знай мы об этом раньше». Оставалось винить лишь Шэнь Жуня, он был слишком коварен. Прожив столько лет, она оказалась обманута двадцатилетним юнцом, и это было невыносимо горько.
Великое сокровище было так просто отдано другому. Даже Цзян-ши и Пэй-ши сокрушались. Цзян-ши произнесла.
— Как жаль. Я же говорила, что дело было затеяно слишком поспешно. Круг знати в Ючжоу невелик. В будущем к новой Чжихуэйши фужэнь все станут подлизываться, и что тогда делать нам? Лицо нашей семьи окажется в самом непотребном месте!
Хоть слова и были грубыми, смысл оставался верным. Чжэнлунь добавил.
— Эр-шэньцзы совершенно права. Я сегодня увидел их, и у меня на душе стало неспокойно. Если бы Сы-мэймэй просто стала наложницей, то и не было бы столько забот…
Цинхэ нахмурилась.
— Слова Эр-гэгэ оставляют неприятный осадок. Сы-мэймэй все же наша родная кровь, как можно не желать ей добра, а мечтать, чтобы она стала наложницей!
Чжэнлунь замялся, и Мин-ши поспешила вмешаться.
— Да-мэймэй, твой Эр-гэгэ не это имел в виду. Просто сейчас… положение стало неловким.
Цинжу усмехнулась.
— По-моему, Эр-гэгэ вовсе не ошибся. Если бы она действительно стала наложницей, у нас бы сейчас не было таких трудностей. Она ведь рождена наложницей, и стать главной фужэнь для нее, все равно что вознестись до небес.
Цинхэ была крайне удивлена. Эта сестра не вынесла урока из произошедшего с ней и продолжала говорить ни соли, ни соуса. Цинхэ поднялась с места.
— Что значат слова Эр-мэймэй? Я тоже рождена наложницей, но тем не менее старший сын Кайго-бо взял меня в жены.
Цинжу вскинула глаза и резко ответила.
— Да-цзецзе, не принимай это на свой счет. Разве я когда-нибудь говорила про тебя? К тому же, я ничего не выдумала, она рождена наложницей, разве я на кого-то возвела напраслину?
Цинхэ больше всего ненавидела, когда затрагивали тему происхождения, а из-за того, что она не умела спорить, она лишь задрожала от гнева. Цзян-ши, привыкшая подливать масла в огонь, вставила.
— Эр-гунян не стоит срывать злость на Да-гунян. Она приличная девушка и не знает твоих обид…
Ху-фужэнь, наконец, не выдержала и, хлопнув по столу, обратилась к Цзян-ши.
— Эр-тайтай, вы со своими грязными делами в доме разобрались? Я слышала, Юань-гээр обидел самого крупного солеторговца в Ючжоу, связавшись с его женщиной, которую тот содержал на стороне. Теперь тот ищет его по всему свету, чтобы переломать ему ноги. У самих дома кавардак, так что не утруждайте себя заботами о делах нашей семьи.
Это был настоящий клубок проблем. В этот момент, лаотайтай, глядя на все это со стороны, чувствовала, что больше не может этого выносить. Изнуренная, она воскликнула.
— Предки мои, да утихомирьтесь вы хоть на миг!
Бай-ши покачала головой.
— Семье суждено пасть, коль нечисть в ней завелась4.
Лаотайтай перестала обращать на них внимание и направилась в соседнюю комнату. Уходя, она взглянула на Цинхэ.
— Старшая внучка, иди за мной.
Цинхэ хотела было уйти к себе, но раз лаотайтай позвала, деваться было некуда, пришлось идти следом.
Голоса в цветочном зале постепенно стихли, должно быть, все разошлись. Лаотайтай велела ей сесть и со вздохом произнесла.
— Ты сама видишь, что творится дома. Нынешнее положение, целиком моя вина, это я проявила глупость. Тогда нужно было спасать твоего отца, а Шэнь Жунь твердо настоял на том, чтобы твоя Сы-мэймэй вмешалась. Что я могла сделать? Меня прижали к стене… Послушай, вы с Сы-мэймэй близки, во всей семье только твои слова она еще может выслушать. Завтра отправляйся в усадьбу Чэнь и попытайся уговорить ее. Если удастся убедить ее вернуться, это будет лучше всего…
Цинхэ всегда была послушной, но с тех пор, как была назначена дата ее свадьбы, она перестала быть такой робкой, как раньше. Если у нее на душе что-то было, она осмеливалась говорить лаотайтай прямо.
— Бабушка думает, что Сы-мэймэй захочет вернуться? — холодно спросила она. — Она росла в семье Чэнь до четырнадцати лет, и как там к ней относились, она знает сама. По идее, мы, ее ближайшие родственники, но мы… подвели ее. Теперь Шэнь-чжихуэйши берет ее главной фужэнь, и, если мы сейчас пойдем признавать ее, боюсь, она подумает, что мы преследуем корысть. К тому же, если я пойду… у меня просто не хватит бесстыдства переступить порог дома Чэнь.
Лицо лаотайтай стало еще мрачнее. Она смотрела на курильницу Бошань на столе, пока глаза не закололо. Спустя долгое время она произнесла.
— Пусть себе думает, что хочет. Мы видим, что она нашла хорошую партию, и стараемся ради твоего отца и братьев. Дитя мое, у меня нет лица идти к ней, поэтому только ты можешь сделать это. Сы-яту, умная девушка. Ей в будущем предстоит получить титул, и, если станут говорить, что она предпочла воспитателей родному отцу и, забравшись высоко, не признает родителя, это будет дурно.
Цинхэ выслушала это и буквально лишилась дара речи от подобных рассуждений. В этот миг она поняла чувства и положение Цинъюань. Саму Цинхэ защищала родная мать, ограждая от многих бурь, а Цинъюань была одна. Неужели все, что она пережила за эти полгода, не заставило ее содрогнуться от отвращения?
Лаотайтай, видя, что та молчит, подняла веки и взглянула на нее.
— Внучка, тебе скоро выходить замуж, в этом доме ты пробудешь недолго. Но, твоей матери и дальше жить в семье Се. Если семье Се будет хорошо, всем будет хорошо. Даже когда ты будешь в доме мужа, если твоя родная семья будет в почете, они не посмеют смотреть на тебя свысока. Сейчас я прошу вас, сестер, просто поговорить по душам, это несложно. Если ты ради бабушки уговоришь Сы-яту вернуться, бабушка подготовит тебе такое приданое, что ты выйдешь из дома с великим почетом, а?
Слушая это, Цинхэ почувствовала, как сердце ее каменеет. Не ради обещанного приданого, а ради матери. Лаотайтай действительно умела манипулировать людьми, она приставляла тупой нож к горлу, хоть и не убивала, но заставляла течь кровь.
Позже, когда она вышла от лаотайтай, Синьюй с печалью в голосе спросила.
— Гунян, мы завтра действительно пойдем?
Цинхэ тяжело вздохнула.
— С каким лицом мне идти? — сказав это, она расплакалась. — За какие грехи в прошлой жизни я родилась в такой бестолковой семье!
_________________________________
- десять ли красного приданого (十里红妆, shí lǐ hóng zhuāng) — описание чрезвычайно богатого приданого, процессия с которым растягивается на очень большое расстояние. ↩︎
- управлять человеком его же собственным способом (以其人之道还治其人之身, yǐ qí rén zhī dào huán zhì qí rén zhī shēn) — использовать против кого-либо его же методы; отплатить той же монетой. ↩︎
- не совершенствуешь нынешнюю жизнь, так совершенствуй следующую (不修今生，修修来世, bù xiū jīnshēng, xiū xiū láishì) — буддийское понятие о накоплении заслуг ради лучшего перерождения. ↩︎
- если дому суждено пасть, коль нечисть в ней завелась (家要败，出妖怪, jiā yào bài, chū yāoguài) — поговорка о том, что в приходящей в упадок семье начинаются раздоры и беды. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
