Сюй-момо прибыла в семью Гу из Дасина на закате с извещением о смерти.
Вторая Гу-фужэнь, увидев Сюй-момо, отправилась к тайфужэнь.
Тайфужэнь сидела на кровати лоханьчуан, пока служанка помогала ей выпить чашу супа из утки с гастродией.
Выслушав слова второй Гу-фужэнь, она вздохнула:
— В те годы лао-сы настоял на том, чтобы жениться на ней, не побоявшись разрыва с нами, а теперь она уже ушла… Кто прислал человека пригласить тебя?
В те времена богатство и влияние семьи Цзи были куда меньше, чем сегодня, к тому же они были купеческим родом. Семья Гу же из поколения в поколение была семьёй потомственных учёных мужей. Как они могли согласиться на брак с семьёй Цзи? Даже сейчас, когда в Яньцзине никто не осмеливался смотреть на семью Цзи свысока, такие люди, как они, всё равно питали к ним пренебрежение.
Вторая Гу-фужэнь почтительно ответила:
— Это Цзиньчао, просит меня приехать и распорядиться похоронами.
Тайфужэнь спросила:
— Почему позвали тебя? Разве в их доме нет инян, которая является законной дочерью замначальника Ведомства императорских жертвоприношений?
Вторая Гу-фужэнь немного подумала и сказала:
— По моим догадкам, смерть Цзи-ши связана с этой инян, так что та, боюсь, не может взять на себя распоряжение…
Тайфужэнь долго пребывала в раздумьях и наконец произнесла:
— Мне не пристало ехать самой, так что будет хорошо, если отправишься ты. Скажи также лао-у и его жене, пусть тоже едут выразить соболезнования… Столько лет длилась эта вражда, пора бы уже положить ей конец.
Вторая Гу-фужэнь кивнула и направилась во двор пятой Гу-фужэнь. Выслушав её, та немного подумала и пошла в кабинет искать Гу-у-е.
Е Сянь как раз сидел в кабинете Гу-у-е и наблюдал, как тот вырезает на грецком орехе. Гу-у-е виртуозно владел маленьким ножом с полувчерашним лезвием.
Е Сянь долго наблюдал, сидя у письменного стола, и вдруг сказал:
— Цзефу, этот твой нож неудобен в деле.
Гу-у-е [пятый господин У] был мастером резьбы по ореху; на его работах даже надписи на лодке Су Дунпо, такие как «горы высоки и луна мала, вода спала и показались камни»1, были отчётливо видны. Этот нож был его самым любимым, поэтому он поднял бровь и спросил:
— Раз неудобен, то как бы ты его переделал?
Е Сянь вытянул два белых пальца, отмеряя длину:
— У лезвия должен быть вот такой изгиб, тогда легче прилагать силу. На самом деле, так лучше всего убивать людей: если острие будет длиннее, то при попадании в кость его уже не остановить, и человека можно разрубить надвое.
У Гу-у-е волосы на затылке встали дыбом от этих слов:
— Откуда тебе это известно?
Е Сянь ответил:
— Среди наставников, что обучали меня раньше, был один любитель холодного оружия, сейчас он служит цяньху в Сычуани.
Гу-у-е знал, что у Е Сяня есть подчинённые, и все они были какими-то странными.
Например, у одного из стражей, сопровождавших Е Сяня, на поясе всегда висел странный самострел. Как-то раз Гу-у-е захотел его рассмотреть, но тот человек грубо усмехнулся и сказал: «Пятому лао-е лучше не трогать его. Вы не умеете с ним обращаться, осторожнее, не то он прошьёт вас словно сито2».
Гу-у-е тогда невольно подумал: «Ты носишь его каждый день, почему же он тебя до сих пор не прошил?»
Позже он однажды увидел, как Е Сяню разбирал эту штуковину. Внутри лежало бесчисленное множество стальных игл длиной около четырёх цуней, отливающих холодным блеском. Е Сянь чинил его и выстрелил в вяз толщиной с чашу, росший перед главным залом… С тех пор Гу-у-е больше не прикасался к вещам Е Сяня или его людей.
Е Сянь, казалось, обладал особым талантом к подобным вещам. Впрочем, так оно и было — он был необычайно умен во всём, что делал, умен настолько, что это внушало страх.
Гу-у-е не знал, что ответить, но тут увидел свою супругу в сопровождении служанок. Он поспешно вытер пот со лба и пошёл ей навстречу:
— Береги себя!
Старшему сыну Гу-у-е, Гу Цзиньсяню, уже исполнилось пятнадцать, и все эти годы пятая Гу-фужэнь не могла забеременеть, о чём он втайне сокрушался. Но два месяца назад у неё снова обнаружили пульс радости, и вся семья Гу была в восторге. Род Гу был велик и богат, но детей в нём было мало, так что появление ещё одного-двух внуков было великим благом.
Е Сянь же не разделял общей радости: его старшей сестре было уже за тридцать, к тому же она всегда была слабого здоровья, так что роды были ей не на пользу.
Он смотрел на ещё не родившегося племянника в животе сестры, нахмурившись, и вид у него был крайне недовольный.
Госпожу Е это не задевало, она знала характер Е Сяня. Раньше ему и Гу Цзиньсянь не нравился!
Не обращая внимания на Е Сяня, госпожа Е взяла Гу-у-е за руку и сказала:
— …Сегодня вечером из Шианя прислали весть, что четвёртая невестка скончалась. Мать распорядилась, чтобы мы все отправились выразить соболезнования. Поедут все, кроме второго брата, который занят на службе. Мы скажем Сянь-гэ и возьмём его с собой. В доме четвёртого брата на похоронах должен присутствовать племянник из младшего поколения…
Лицо Гу-у-е стало суровым:
— Она болела больше полугода, но когда вторая невестка возвращалась в прошлый раз, разве она не говорила, что всё в порядке и болезнь не возвращалась? Как же она могла внезапно уйти…
Пятая Гу-фужэнь тихо проговорила:
— Кажется, она повесилась, вся семья Гу в смятении.
Пока супруги разговаривали, раздался голос Е Сяня:
— Мать Гу Цзиньчао… умерла?
Госпожа Е заметила, что выражение его лица стало странным, и похлопала его по голове:
— Какая ещё Гу Цзиньчао… Ты совсем забыл о приличиях, называешь по имени девицу из благородных покоев! Ты должен называть её племянницей!
Е Сянь скривил губы:
— Подумаешь, она и сама не зовёт меня двоюродным дядей [здесь «бяоцзю», со стороны матери].
Госпожа Е отвернулась, не желая с ним спорить. Она продолжила обсуждать с мужем поездку в уезд Шиань: сколько повозка понадобится и кто именно поедет.
Е Сянь, услышав это, вставил:
— Я тоже поеду, оставьте мне место.
Пятая Гу-фужэнь совсем рассердилась на него:
— Тебе-то там что делать!
Е Сянь не стал ничего объяснять, лишь бросил:
— Просто оставьте мне место. Мне ещё нужно переписать несколько листов каллиграфии, я пойду. — Его дед по материнской линии сейчас хотел закалить его терпение и заставлял каждый день писать по десять листов сяочжуань на бумаге Юйбаньсюань. Как только начинаешь писать, нельзя прерываться, нужно сосредоточить дух и успокоить дыхание, иначе тушь легко расплывётся.
Пятая Гу-фужэнь кивнула в знак согласия. Договорившись с мужем, она ночью обсудила всё со второй Гу-фужэнь, и они вместе с людьми из главной усадьбы отправились в Шиань.
Гу Цзиньжун стоял на коленях перед поминальной табличкой Цзи-ши и сжигал бумажные деньги. Он молча проплакал целый час, и его глаза опухли, став похожими на грецкие орехи. При этом он не издавал ни звука; в поминальном зале было так тихо, что он дрожал всем телом от сдерживаемых рыданий.
В жаровне плясало пламя, пепел от сгоревших бумажных денег медленно кружился в воздухе, и вся комната была пропитана тяжёлым запахом сандала.
Цзиньчао почувствовала усталость. Она встала, желая выйти наружу и немного пройтись.
Гу Цзиньжун, увидев, что Цзиньчао поднимается, поспешно схватил её за руку, но, встретив её холодный взгляд, испугался, что старшая сестра отвергнет его. Он отдёрнул руку, но тут же крепко вцепился в её рукав и прошептал:
— Старшая сестра…
Цзиньчао бесстрастно посмотрела на него:
— Отпусти.
Услышав её слова, Гу Цзиньжун тут же разжал пальцы. Цзиньчао вышла наружу. Под карнизом висели белые бумажные фонари. Ночь была чёрной как смоль, и она, стоя одна в галерее, вдруг не знала, куда ей идти.
Гу Цзиньжун быстро последовал за ней. Цзиньчао совсем не хотела его видеть, она повернула в крытую галерею, но Гу Цзиньжун продолжал идти следом, словно хвост, от которого невозможно избавиться. Наконец Цзиньчао остановилась, и Гу Цзиньжун тут же подбежал к ней, глядя на неё печальным и жалким взором.
— Старшая сестра, я… я знаю, что ты меня ненавидишь, и я сам себя ненавижу! Ненавижу за то, что так легко поверил словам Гу Лань, ненавижу за то, что погубил мать! — Гу Цзиньжун снова зарыдал. — Я так виноват, что готов задушить себя! Но… старшая сестра, теперь у меня осталась только ты, матери больше нет. Ты… ты можешь хотя бы немного меньше ненавидеть меня… Я хочу исправиться, я…
Он чувствовал, что должен дать какое-то обещание или сказать, как сильно он теперь презирает Гу Лань. Но в этом бессвязном потоке слов он так и не смог ничего внятно выразить. Сейчас он был очень одинок: у него не было ни Гу Лань, ни матери, и в то же время он испытывал такую вину, что готов был умереть… Он думал о том, что нужно сделать, чтобы вернуть доверие старшей сестры, как искупить смерть матери.
Гу Цзиньчао посмотрела на младшего брата и вздохнула. Если бы только он прозрел раньше.
— К чему мне ненавидеть тебя? Я лишь жалею о твоём несчастье и гневаюсь на твоё безволие. Жун-гэ, если ты действительно понимаешь, что я имею в виду, то должен знать, как поступить, — сказала ему Гу Цзиньчао. — Не нужно ничего мне говорить, ты и сам всё прекрасно понимаешь.
Гу Цзиньжун замер, не в силах сдвинуться с места. Цзиньчао же продолжила путь по крытой галерее и дошла до главных ворот Сесяоюань, где её уже ждала Цинпу. Она сообщила, что семья Гу из Дасина уже прислала людей, которые ехали всю ночь. Кроме второй Гу-фужэнь, приехали пятая Гу-фужэнь и Гу-у-е, а с ними — Гу Цзиньсянь, Гу Цзиньсяо и шицзы Чансин-хоу.
Гу Дэчжао уже принял их в Хуатине и выразил благодарность, после чего вторая Гу-фужэнь приступила к подготовке похорон Цзи-ши. Помимо малого облачения, предстояло организовать великое облачение, захоронение и прочие дела; также были посланы люди в даосский монастырь, чтобы пригласить даоса Чэня. Остальные же отправились к поминальной табличке Цзи-ши, чтобы воскурить благовония.
Цзиньчао немного подумала и направилась в приёмную, чтобы помочь второй Гу-фужэнь.
Когда Гу Дэчжао закончил с распоряжениями, уже рассвело. Он так устал, что едва мог открыть глаза, но наотрез отказывался покидать Сесяоюань. Вставая, он едва не рухнул на землю. Ли-гуаньши пытался уговорить его отдохнуть, но тот не слушал, и тогда управляющий поспешил отправить служанку за Гу Цзиньчао, которая в это время разговаривала со второй Гу-фужэнь.
Цзиньчао разозлилась. Придя на место, она сказала стоявшему рядом Ли-гуаньши:
— Если он не желает, оглушите его и утащите прочь!
Гу Дэчжао сидел на табурете, совершенно обессиленный:
— Цзиньчао, тебе не нужно беспокоиться обо мне…
Цзиньчао лишь усмехнулась:
— Я не беспокоюсь о вас. Вы просто чувствуете вину из-за смерти матери и хотите таким образом искупить грех. На мой взгляд, это крайнее своеволие и безответственность. Для кого вы хотите заболеть? Для меня, для матери или для гостей, что придут сюда?
Выслушав это, Гу Дэчжао долго молчал, не находя слов, и лишь спустя время поднялся и вернулся в Цзюйлюгэ.
Цзиньчао вздохнула с облегчением и снова отправилась в приёмную, чтобы обсудить со второй Гу-фужэнь вопрос с гробом для матери. Найти подходящий гроб в короткие сроки было невозможно, оставалось только купить готовый в лавке ритуальных товаров, но качество там неизбежно оставляло желать лучшего. Тогда вторая Гу-фужэнь сказала:
— Перед отъездом твоя бабушка наказала: если не найдётся подходящего гроба, можно взять тот, что приготовлен для неё.
Значит, бабушка всё же отбросила неприязнь к матери, ведь человека уже не стало. Подумав об этом, Цзиньчао невольно вздохнула.
Вторая Гу-фужэнь видела, что Гу Цзиньчао не смыкала глаз сутки напролёт, но при этом в ней не было и капли усталости. Если не считать покрасневших и опухших от слёз век, она держалась необычайно стойко. Она помогала управляться с этими сложными делами и при этом казалась весьма опытной.
Вторая Гу-фужэнь вспомнила Гу Цзиньжуна, плачущего у поминальной таблички Цзи-ши, и в её взгляде на Цзиньчао невольно смешались сочувствие и восхищение.
Кто из них достойнее, а кто хуже, стало ясно с первого взгляда.
- «Горы высоки и луна мала, вода спала и показались камни» (山高月小，水落石出, shān gāo yuè xiǎo, shuǐ luò shí chū) — цитата из «Оды о Поездке к Красной скале» Су Дунпо, описывающая ночной пейзаж. ↩︎
- Прошьёт вас словно сито (穿成筛子, chuān chéng shāi zi) — идиома, означающая нанесение множества сквозных ран. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
