Си-цзе-эр выпила лекарство и снова уснула. Цзиньчао велела служанкам расставить табуреты в маленькой беседке в заднем дворе и пригласила Ван-ши и Гэ-ши полюбоваться на распустившиеся водяные лилии. Белые лилии, привезённые Чэнь-сань-е из императорского дворца, ещё не зацвели, зато водяные лилии нежно-жёлтого цвета заполнили собой весь пруд, и это было необычайно красиво.
Служанки то и дело входили и выходили, перенося вазы и длинные столики. Ван-ши с некоторым недоумением спросила Цзиньчао:
— Саньсао, что это они делают?
Цзиньчао ответила:
— Си-цзе-эр скоро переедет жить сюда, вот мы и помогаем ей всё обустроить.
Ван-ши на это сказала:
— Так даже лучше. Си-цзе-эр жила в Фаньхуагэ совсем одна, бедняжка. Впрочем, у вас сердце преисполнено доброты и милосердия, вы заботитесь о Си-цзе-эр без всякого осадка в душе. Я вижу, она вас очень слушается.
Гэ-ши добавила:
— Когда прежняя третья невестка была ещё жива, она всё беспокоилась, как бы Си-цзе-эр не обидели. Наказывала мне и пятой невестке присматривать за ней. Видя, как она болеет, я тоже места себе не находила от тревоги, чувствовала, что подвожу её. Ведь наш девятый шао-е — ребёнок без инян, да и на имя второй невестки или лаофужэнь его не записали… вы только посмотрите, как он живёт… даже новой одежды не носит. У вас редкая душевная доброта, думаю, прежней сань-тайтай больше не о чем беспокоиться. — Она улыбнулась Цзиньчао.
Ван-ши кашлянула. Гэ-ши действительно совсем не умела выбирать выражения. Зачем было поминать Цзян-ши? Вдруг Гу Цзиньчао станет от этого неприятно.
Гу Цзиньчао, впрочем, ничего такого не почувствовала. С недостатками Гэ-ши она вдоволь намучилась ещё в прошлой жизни.
Она пригубила чаю и, лишь поставив чашку, сказала:
— Глядя на девятого шао-е, я тоже чувствую жалость. Он такой простодушный и тихий. Если старухи-служанки станут над ним издеваться, он, боюсь, и не поймёт, кому жаловаться.
Ван-ши, улыбаясь, покачала головой:
— Если бы он не был слабоумным, то не дожил бы до сего дня…
Сказав это, она, кажется, осознала, что сболтнула лишнего, и поспешила исправиться:
— Его инян рожала его в муках, тогда пришлось пожертвовать матерью ради спасения ребёнка, роды были очень тяжёлыми… В пять лет у девятого шао-е случился сильный жар, и голова пострадала, с тех пор он и пребывает в слабоумии. Быть может, это тот случай, когда глупый человек имеет глупое счастье1 — так он и вырос здоровым, не зная ни хворей, ни бед, и сейчас ему уже десять лет.
Гэ-ши побледнела, её рука невольно впилась ногтями в ладонь.
Цзиньчао показалось странным выражение лица Гэ-ши, и она взглянула на неё:
— Жена шестого младшего брата, вам нехорошо?
Гэ-ши поспешно замотала головой:
— Нет-нет, с чего бы. — Она с улыбкой пододвинула тарелку с арахисовым печеньем к Цзиньчао. — Попробуйте, по-моему, очень ароматное.
Сомнения Цзиньчао лишь усилились. О чём же таком подумала Гэ-ши?
Когда Ван-ши и Гэ-ши ушли, она позвала Сунь-мама, чтобы расспросить её о Чэнь Сюаньюэ.
Сунь-мама ответила:
— Мне известно лишь немногое. Слышала, он родился после того, как решили пожертвовать матерью ради спасения ребёнка. Во второй ветви семьи это единственный сын от наложницы, который вырос. Первые двое — один умер сразу после рождения, а другой дожил до четырёх лет и тоже скончался. Только этот и выжил, да и у него с головой не всё ладно… Слышала, живётся ему худо: одна постель, которую латают-перелатывают, круглый год не меняют.
Цзиньчао вспомнила слова Ван-ши… Если бы он не был слабоумным, Чэнь Сюаньюэ тоже не дожил бы до сего дня.
Что именно значили эти слова?
Она спросила Сунь-мама:
— А кто тогда решил пожертвовать матерью ради ребёнка?
Сунь-мама покачала головой:
— Этого я не знаю. Может, второй лао-е, а может, и лаофужэнь. В случаях, когда у наложницы тяжёлые роды, чаще всего спасают дитя. Разве что второй лао-е особо не распорядился бы спасать взрослую… Если желаете разузнать, я могу пригласить одну старуху, она раньше прислуживала во второй ветви семьи, а теперь работает в чжэньсяньцзюй.
Цзиньчао лишь спросила об этом и не собиралась на самом деле тревожить людей.
— Не нужно. Нам не стоит слишком вмешиваться в дела второй ветви. Считай, что я ни о чём не спрашивала.
Сунь-мама пообещала исполнить просьбу, но, немного подумав, добавила:
— Госпожа, в знатных домах столько нечистых дел, что и касаться их не хочется. Всё это лишь внешний блеск, а вторая фужэнь — женщина крайне суровая, вам стоит в будущем быть с ней осторожнее.
Цзиньчао впервые услышала от Сунь-мама такие слова, в которых чувствовалось искреннее доверие, словно та выложила ей своё сердце.
Она улыбнулась:
— Я просто не буду с ней сталкиваться.
Сунь-мама вздохнула:
— Чэнь-сань-е всё-таки законный сын, со временем управление бытом наверняка перейдёт в ваши руки. Конфликтов не избежать, ведь вторая фужэнь за столько лет управления уже везде приставила своих людей. Вам тогда придётся хлопотно… — Сказав это, она улыбнулась. — Я разболталась тут лишнего, а вы просто примите к сведению.
Цзиньчао ответила:
— Слова грубы, но истина в них не груба2. Я знаю, что ты беспокоишься обо мне. В будущем, если захочешь что-то сказать, говори прямо. — Сунь-мама была очень умна и обладала незаурядной проницательностью.
Цзиньчао спросила о Чэнь Сюаньюэ, а Сунь-мама заговорила о том, как сурова вторая фужэнь. Догадывалась она о чём-то или знала наверняка, но в душе её была уверенность.
Если бы Чэнь Сюаньюэ не был слабоумным, он, боюсь, вряд ли избежал бы участи тех двоих сыновей от наложниц.
Сунь-мама, улыбаясь, кивнула и спросила, где накрывать обед.
Через два дня жар у Чэнь Си полностью спал. Цзиньчао разрешила ей встать с постели. Чэнь Си надела светло-зелёную бицзя и стала учиться у Цинпу играть в волан. Цинпу знала множество способов: могла бить по двум воланам сразу, и прямо, и с разворота. Чэнь Си смотрела не отрываясь.
Спустя некоторое время пришёл Чэнь Сюаньцин навестить её, в руке он держал мучную фигурку. Чэнь Си очень обрадовалась, подбежала с фигуркой к галерее-вулан и, улыбаясь, сказала Цзиньчао:
— Мать, посмотрите, какую фигурку купил мне гэгэ, какая тонкая работа!
Чэнь Сюаньцин подошёл и, склонив голову, тоже поздоровался с Цзиньчао:
— Мать.
Мучная фигурка была в красном халате-ао и юбке, с пучком на голове, украшенным жёлтым цветком, и приветливо улыбалась.
Цзиньчао похвалила:
— Какая прелесть! Даже мне завидно стало.
Чэнь Си, немного подумав, потянула Чэнь Сюаньцина за рукав, прося его наклониться, чтобы прошептать секрет. Чэнь Сюаньцин с некоторой беспомощностью склонился к ней и услышал:
— Гэгэ, почему ты не принёс такую же и для матери?
Голос был тихим, но Цзиньчао всё же услышала.
Чэнь Сюаньцин тоже ответил ей шёпотом:
— Ты — ребёнок, а мать — взрослая. Вдруг ей не понравится?
Чэнь Си совершенно серьёзно возразила:
— С чего бы матери не понравилось! Мне нравятся пампушки-зайчики, и матери тоже. Я люблю сахарные кедровые орешки, и мать тоже… Мы любим одно и то же. К тому же она только что сказала, что фигурка красивая. Ци-гэ, у тебя что, серебра не осталось? Знал, что Си-цзе-эр живёт у матери, а принёс подарок только мне. — Она добавила: — Если у тебя нет серебра, в моём кошельке есть несколько билетов на двадцать лянов, это карманные деньги, которые бабушка дала мне в прошлый раз, возьми их.
Цзиньчао не удержалась от смеха. Чэнь Си была из тех детей, что оказываются на редкость забавными, когда с ними сойдёшься поближе.
На лице Чэнь Сюаньцина промелькнула беспомощная улыбка:
— Хорошо-хорошо, это моя вина. В следующий раз я обязательно принесу подарок и матери, идёт?
Только тогда Чэнь Си кивнула и попросила Цзиньчао подержать фигурку. А сама потянула Чэнь Сюаньцина смотреть, как Цинпу бьёт волан.
Цзиньчао первой вернулась в Восточную комнату и велела служанкам приготовить сладкий суп из бобов мунг, чтобы они могли охладиться.
Чэнь Си заглянула в дверь, и её заметила Цайфу. Улыбнувшись, она спросила:
— Четвёртая сяоцзе, вы ищете госпожу?
Чэнь Си кивнула.
Цзиньчао позвала её к себе и вытерла ей пот со лба полотенцем:
— В чём дело? Гэгэ уже ушёл?
Чэнь Си покачала головой:
— Ещё нет. Пойдёмте со мной… — Она взяла её за руку и повела наружу, прошептав: — Гэгэ тоже умеет бить волан, и делает это очень хорошо. Только он не хочет, чтобы другие видели… Я упросила его, пойдёмте посмотрим…
Цзиньчао, ведомая Чэнь Си, дошла до прохода рядом с боковой пристройкой-эрфан и действительно увидела, как Чэнь Сюаньцин бьёт волан. Он делал это мастерски, ловко и чётко. Только вот такое девичье занятие совсем ему не подходило.
Услышав шаги, Чэнь Сюаньцин мгновенно насторожился. Он поймал волан рукой и обернулся. Увидев, что Чэнь Си стоит у пристройки вместе с Гу Цзиньчао, он не на шутку рассердился. Если бы не настойчивые просьбы Чэнь Си, он ни за что не стал бы этим заниматься. Нашёл безлюдное место, а эта девчонка специально привела зрителя… да ещё и Гу Цзиньчао привела.
— Си-цзе-эр, иди сюда, — негромко сказал Чэнь Сюаньцин.
Чэнь Си, видя, что он сердится, спряталась за спину Цзиньчао и прошептала:
— Пусть мать посмотрит. Что в этом такого…
Чэнь Сюаньцину было трудно объяснить ей. Сейчас он — редактор Ханьлиньюань, официальное лицо. Одно дело развлекать сестру, но если такое увидит кто-то другой… это было бы совсем не к месту.
Цзиньчао, улыбнувшись, сказала:
— Ци-шао-е, не беспокойтесь, у вас очень хорошо получается. Идёмте в дом, я приготовила для вас суп из бобов мунг.
Чтобы избавить Чэнь Сюаньцина от неловкости, она первой увела Чэнь Си обратно.
Прошло немало времени, прежде чем Чэнь Сюаньцин вошёл в дом.
Цайфу подала ему пиалу со сладким супом из бобов мунг. Чэнь Сюаньцин помедлил, прежде чем отхлебнуть глоток. Вкус был действительно приятным.
В Восточной комнате Гу Цзиньчао разговаривала с Чэнь Си. Спустя некоторое время они вышли.
Чэнь Си осторожно спросила его:
— Гэгэ, ты всё ещё сердишься? Си-цзе-эр виновата.
Чэнь Сюаньцин промолчал.
Чэнь Си добавила:
— Ци-гэ, если ты сердишься, Си-цзе-эр извинится перед тобой, хорошо? — Она потянула его за рукав, едва не плача. — Если ты будешь злиться, Си-цзе-эр заплачет…
Вспомнив, что она только оправилась от болезни, Чэнь Сюаньцин вздохнул:
— Ци-гэ не сердится.
Он поднял глаза на Гу Цзиньчао, колеблясь, стоит ли говорить.
Гу Цзиньчао, желая развеять его сомнения, произнесла:
— Ци-шао-е, будьте покойны, я не стану об этом рассказывать на каждом углу.
Чэнь Сюаньцин с облегчением выдохнул. Ему ещё никогда не было так неловко.
— Благодарю. На самом деле я хотел извиниться за то, как разговаривал с вами прежде… — Он видел ясный взор Гу Цзиньчао, и почему-то слова застряли у него в горле. — Раньше я…
Гу Цзиньчао быстро перебила его:
— Ци-шао-е, вы слишком много думаете. О прежних делах больше никогда не стоит упоминать.
Их отношения с Чэнь Сюаньцином были подобны запутанному счёту, к которому лучше не прикасаться. Теперь, пока они оба молчат, никто третий об этом не узнает.
Чэнь Сюаньцин молча кивнул. Так действительно было лучше… об этом деле больше не стоило упоминать.
- Глупый человек имеет глупое счастье (傻人有傻福, shǎrén yǒu shǎfú) — китайская поговорка о том, что простодушным или не очень умным людям порой везёт больше, чем остальным. ↩︎
- Слова грубы, но истина в них не груба (话糙理不糙, huà cāo lǐ bù cāo) — смысл сказанного верен, несмотря на простоту или грубость формы выражения. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
