Чэнь-сань-е находился во внешнем дворе, и Цзиньчао было неудобно навещать его. Спустя два дня раны немного затянулись, и он вернулся в Муситан для восстановления. Поскольку к нему по-прежнему заходили врачи из Тайиюань, жить в жилых покоях было неудобно, поэтому он временно устроился в одной из свободных комнат западного флигеля.
Врач Ван приходил каждый день, чтобы менять повязки. Лекарства он варил в специальных котелках, которые приносил с собой, не доверяя это служанкам из Муситан. От Цзиньчао требовалось лишь следить за питанием Чэнь-сань-е. Проведя в постели несколько дней, Чэнь-сань-е начал понемногу ходить. После этого врачу Вану больше не нужно было приходить, и обязанность менять повязки перешла к Гу Цзиньчао.
В это время Чэнь-сань-е не нужно было посещать Императорский кабинет, и в часы досуга он стал ещё больше походить на отшельника. Облачённый в серо-голубой чжидо, он читал книгу, прислонившись к большому кану у окна. Створки окна были приоткрыты, и за ними на лёгком ветерке колыхались заросли тонкого бамбука.
Вошла Цзиньчао, неся квадратный поднос, покрытый ярко-красным лаком; за ней следовала служанка с медным тазом для воды.
— Я пришла сменить вам повязки, — сказала Цзиньчао, подойдя к нему.
Служанка поставила вещи и тут же вышла.
Чэнь-сань-е отложил книгу, поднял руки и развязал пояс чжидо, а затем распахнул ворот нижней одежды. Стрела попала на два цуня ниже ключицы. Благодаря лечению врача Вана рана уже начала затягиваться. Когда Гу Цзиньчао размотала хлопковую ткань и увидела на его груди уродливую рану, у неё невольно защипало в носу.
Чэнь-сань-е заметил, как она, присев, молча разглядывает его рану. Он с улыбкой вздохнул:
— Я же говорил, что всё в порядке… Не смотри больше.
Видя её печаль из-за него, Чэнь-сань-е почувствовал лёгкую вину.
Как это могло быть пустяком? Когда она занималась рукоделием и случайно колола палец, ей и то было больно, а тут такая глубокая рана.
Гу Цзиньчао отвела взгляд, глубоко вздохнула, нанесла мазь и снова обмотала рану хлопковой тканью.
— Вы весь день читаете, лучше прилягте ещё ненадолго, — сказала Гу Цзиньчао. — Хотите, я помогу вам дойти до кровати?
Чэнь-сань-е покачал головой:
— Мне редко выпадает свободное время, хочу побыть с тобой подольше.
Раз он не хотел отдыхать, Гу Цзиньчао не стала настаивать. Она велела служанке принести корзинку с иголками и нитками и села рядом с Чэнь-сань-е заниматься рукоделием.
Чэнь-сань-е увидел, что она вышивает узор младенцы, играющие с лотосами. Пухлые ручки и ножки младенцев выглядели очень мило. Опершись на столик на кане, он долго наблюдал за ней, а затем с интересом спросил:
— Для кого ты это шьёшь?
Она вышивала очень искусно, отчётливо были видны даже прожилки на листьях лотоса, а рядом, кажется, были вышиты иероглифы.
Цзиньчао на мгновение замерла и тихо ответила:
— Это дудоу для ребёнка…
Младенцы, играющие с лотосами, был исконно детским узором, как и журавль и олень в весеннем саду, но первый выглядел куда живее.
— Дай-ка мне взглянуть, — Чэнь-сань-е протянул руку.
Цзиньчао покачала головой:
— Посмотрите, когда закончу, осталось совсем немного.
Чэнь-сань-е негромко рассмеялся и, пользуясь преимуществом длинных рук, легко забрал вышивку. Гу Цзиньчао не успела опомниться, как детский дудоу оказался у него. Её лицо слегка покраснело.
— Не смотрите…
На нём она вышила кое-что ещё.
Она потянулась вперёд, пытаясь отобрать вещь. Чэнь-сань-е удержал её руку, отвёл вышивку подальше и с улыбкой произнёс:
— Понятно, почему ты не хотела показывать… Оказывается, здесь вышито стихотворение «Луцяо чунь».
«Луцяо чунь» было его собственным стихотворением.
В кабинете Чэнь-сань-е висела картина «Олень, идущий по сосновой тропе», рядом с которой были начертаны эти строки. Но Цзиньчао узнала это стихотворение из сборника. Когда она только начинала изучать законы стихосложения, она искренне восхищалась поэзией Чэнь-сань-е…
Гу Цзиньчао не знала, сердиться ей или нет, и решила просто проигнорировать его:
— Раз так, забирайте, и дошивайте сами…
Теперь, когда она ждала ребёнка, Чэнь-сань-е не смел её дразнить. Раньше, когда Цзиньчао сердилась, она сдерживалась и сохраняла покорный вид, но теперь всё изменилось: порой она даже позволяла себе не обращать на него внимания. Её нрав становился всё более капризным.
Чэнь-сань-е вернул ей детский дудоу, обнял её и стал успокаивать:
— Я же пошутил, не сердись, м? Если тебе так нравятся мои стихи, я напишу для тебя ещё несколько, поставлю печать Чжушань-цзюйши и повешу в твоём кабинете.
Гу Цзиньчао попыталась вырваться, но случайно приложила слишком много сил и задела локтем его рану. Она услышала приглушённый стон и обернулась.
Чэнь-сань-е побледнел, но заставил себя улыбнуться:
— …Ничего страшного.
Гу Цзиньчао снова смягчилась и сказала:
— Мне было всего десять лет, когда я читала ваши стихи. Я взяла сборник в кабинете третьего бяогэ. Там были ваши произведения и стихи Юань-дажэня, я их тогда и запомнила.
Юань-дажэнь был главой гражданской администрации провинции Шаньси по имени Юань Чжунжу. Его талант всегда считался равным таланту Чэнь-сань-е, иначе в тот год на дворцовых экзаменах он не занял бы место чжуанъюаня. Стихи обоих были широко известны.
Чэнь-сань-е вздохнул:
— Не такие уж это хорошие стихи. Тогда мой отец был ещё жив, и я отправился с ним на гору Цинчэншань в поисках Дао. Горные тропы были труднопроходимы, мы не нашли дорогу на вершину, но случайно набрели на мост Луцяо. Вид там был чудесный, и я написал это стихотворение. В юности я был невежествен и, конечно, метил высоко. Но с возрастом понимаешь, что о многих вещах вовсе не стоит говорить…
Не это ли имел в виду Цзясюань, когда писал: «Теперь я познал вкус печали, хотелось бы сказать, да слова застревают, скажу лишь: “Как прохладна эта осень!”»
Гу Цзиньчао молча подумала, что так оно и есть: становясь старше и обретая знания, человек перестаёт придавать значение многим вещам.
Спустя время она спросила его:
— Ваша рана всё ещё болит?
— А если я скажу, что болит, что ты сделаешь? — вопросом на вопрос ответил Чэнь-сань-е.
Гу Цзиньчао подумала и сказала:
— Я подую на неё…
Чэнь-сань-е рассмеялся, погладил её по волосам и произнёс:
— Тогда не нужно, у мужа больше ничего не болит.
Пока они беседовали, вошла Цайфу и доложила, что четвёртая сяоцзе пришла навестить Чэнь-сань-е. Цзиньчао выпрямилась. Вошла Чэнь Си, в руках она держала коробочку с боярышниковой пастилой, за ней следовала Ань-мама.
Чэнь Си послушно поприветствовала Цзиньчао и сань-е, поставив выпечку на столик:
— Это боярышниковая пастила, которую Ань-мама привезла из родных мест. Си-цзе-эр принесла коробочку для отца. Я слышала, что у отца в последние дни плохой аппетит, а пастила кислая и сладкая, она вкусная.
Это было детское лакомство.
— Четвёртая сяоцзе непременно хотела принести её, — с улыбкой добавила Ань-мама. — Старая служанка подумала, что это доброе намерение со стороны четвёртой сяоцзе.
Услышав слова Ань-мама, Чэнь Си немного забеспокоилась и тихо спросила:
— Отец не любит боярышниковую пастилу?
Чэнь-сань-е подозвал Чэнь Си к себе:
— Люблю. Ты принесла её очень вовремя.
Чэнь Си обрадовалась, уселась подле Гу Цзиньчао и стала наблюдать за её шитьём. Она даже достала цветные нити и попросила Цзиньчао научить её плести узелки для развлечения.
Глядя, как они вдвоём весело играют, Чэнь-сань-е подумал, что, когда родится ребёнок Цзиньчао, шума станет ещё больше. Он беспомощно улыбнулся и вернулся к книге. Вскоре вошёл Цзянь Янь и попросил его выйти для разговора.
— Как и ожидал сань-е, вчера Чжан-дажэнь пришёл в ярость и ночью отдал приказ арестовать Лю Ханьчжана. Сейчас его уже должны были довезти до Чанпиньчжоу, а вечером доставят в тюрьму Синбу, — вполголоса доложил Цзянь Янь.
Чэнь-сань-е на мгновение задумался:
— Передай министру Синбу, что это дело — заслуга чиновника Лу Чжунлоу. Пусть он участвует в допросе Лю Ханьчжана… Сам допрос не так важен, главное — вовлечь Лу Чжунлоу, чтобы он понял, кто приносит ему выгоду.
Его влияние в Синбу было слабым. Цзянь Янь, поразмыслив, понял замысел Чэнь-сань-е, сложил руки в приветствии и отправился исполнять.
Цинпу внесла тарелку нарезанного арбуза и несколько блюдец с закусками. Цзиньчао дала кусочек Чэнь Си. Заметив, что Цинпу молчалива и понура, она спросила:
— Что случилось? Неужели тебя кто-то обидел? Вид у тебя такой, будто ты на кого-то дуешься.
Цинпу покачала головой:
— С рабыней всё в порядке, просто в последнее время плохо сплю.
Гу Цзиньчао не поверила. Она знала Цинпу слишком давно и могла догадаться, о чём та думает. Должно быть, её что-то тревожило. Беда лишь в том, что Цинпу была из тех, кто привык всё держать в себе.
Когда Цинпу вышла, Цзиньчао позвала Юйчжу и спросила, не знает ли та, что происходит с Цинпу в эти дни.
— Сестра Цинпу и впрямь в последнее время сама не своя, но рабыня не знает почему… — прошептала Юйчжу. — Слышала только, что какой-то хувэй ей досаждает, очень высокий. Он ещё недавно стоял на страже у входа в главный зал, но сейчас караул уже сменился.
Гу Цзиньчао вспомнила рассказ Сунь-мама о хувэй, который сказал, что Цинпу похожа на его мать. Что же между ними происходит? Мужчинам и женщинам не след заводить подобные отношения; нужно разобраться, пока не пошли дурные слухи.
— У вас есть хувэй по фамилии Линь, он сейчас служит в Муситан, — сказала Гу Цзиньчао сань-е. — Я хотела бы задать ему пару вопросов, можно?
— Хувэй по фамилии Линь? — В Хэяньлоу было слишком много стражников, и Чэнь-сань-е не мог его припомнить. Он кивнул: — Спрашивай. Он совершил какой-то проступок? Если так, просто вели Чэнь И наказать его.
— Сначала я поговорю с ним, — неуверенно ответила Гу Цзиньчао.
Чэнь-сань-е позвал Чэнь И и отдал распоряжения. Чэнь И привёл Линь-хувэй. Гу Цзиньчао ждала его в Восточной комнате. Когда Чэнь И ввёл человека, она увидела, что Линь-хувэй и впрямь необычайно статен — на полголовы выше Чэнь И. Она редко встречала таких высоких людей; ему пришлось даже пригнуться, чтобы пройти под бамбуковой занавеской Восточной комнаты. Лицо у него было простодушное и честное, он даже не смел поднять глаз.
— Ты по фамилии Линь, а как твоё имя? — спросила Гу Цзиньчао.
— Ничтожный зовётся Линь Юаньшань, я из деревни Линьцзятунь уезда Лянсян, — поспешно ответил Линь-хувэй. — Ничтожный знает, зачем фужэнь звала меня…
Цзиньчао улыбнулась:
— Знаешь? Ну, рассказывай.
Линь Юаньшань неловко ухмыльнулся:
— Когда приходил старший Чэнь, он уже спрашивал, велел ничтожному всё честно выложить. В прошлый раз я увидел Цинпу-гунян… показалось, что она вылитая моя мать, вот я и повёл себя непочтительно, растерявшись. В эти дни меня перевели в Муситан, и я порой, встречая гунян Цинпу, не мог удержаться, чтобы не перемолвиться с ней словечком. Но гунян Цинпу это не нравится, не знаю уж, чем я её рассердил. Прошу вас, позвольте мне объясниться, я честное слово не со зла… Просто моя мать уже несколько лет как умерла.
— Хватит, — перебила его Гу Цзиньчао. — Цинпу — моя личная служанка и незамужняя девушка. Не смей больше так поступать. — Затем она добавила наставительно: — Даже если ты тоскуешь по матери, нужно заботиться о девичьей чести, понимаешь?
Линь Юаньшань выглядел удручённым:
— О… тогда я просто не буду ей на глаза попадаться.
— Простите, фужэнь, это я недоглядел, — сложил руки Чэнь И. — Я проучу его, как вернёмся.
Сказав это, он увёл Линь Юаньшаня.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
