Роды для женщины — это врата в царство призраков.
Стоило сыграть два круга в кости, как Гу Цзиньчао почувствовала дискомфорт в животе.
Она попросила Цайфу проводить её в уборную и обнаружила, что роды начались, чем не на шутку напугала служанку.
Цзиньчао, напротив, оставалась спокойной — всё же она уже давала жизнь ребёнку. Опираясь на Цайфу, она вышла и уселась в кресло тайши, тяжело дыша. Внизу живота волна за волной начали нарастать схватки, хотя пока ещё несильные.
Цинь-ши, увидев её, тоже испугалась. Она поспешно бросила кости и подошла:
— Третья младшая невестка, неужели ты…
— Скорее отведите меня в Зал Муси, — Гу Цзиньчао с силой сжала руку Цинь-ши. — Кажется, началось.
В восточном флигеле Зала Муси уже давно всё подготовили для родов.
Цинь-ши велела приготовить паланкин, чтобы доставить Гу Цзиньчао в Зал Муси. Она поспешно отправила людей известить Чэнь-лаофужэнь, а сама тоже поспешила в Зал Муси.
Не то чтобы она сильно беспокоилась о Гу Цзиньчао, просто была обязана присмотреть за ней. Схватки у Гу Цзиньчао начались как раз тогда, когда Цинь-ши уговорила её сыграть в кости. Если Чэнь-лаофужэнь спросит о случившемся, ей точно не избежать выговора… К тому же всё произошло на половине второй ветви семьи, и она не могла остаться в стороне.
Служанки помогли Гу Цзиньчао дойти до восточного флигеля и усадили её; в тот момент боль ещё была терпимой.
Прибежала Сунь-мама и велела прислужницам варить женьшеневый отвар и греть воду, а Гу Цзиньчао велела потихоньку ходить по комнате.
Пришли две повитухи. Гу Цзиньчао уже мучилась от сильной боли и прилегла на кровать.
Осмотрев роженицу, повитуха вышла к Чэнь-лаофужэнь и Цинь-ши с докладом:
— Обычно роды проходят быстро, если воды отходят сразу. У третьей фужэнь уже показалась кровь, но воды ещё не отошли. Боюсь, до рождения ребёнка пройдёт немало времени, нужно дать ей отвар для стимуляции родов.
Лекарство было приготовлено заранее, и Юйчжу поспешила отнести его Гу Цзиньчао.
Чэнь-лаофужэнь была очень встревожена и несколько раз спрашивала Чжэн-момо:
— Третий сын уже вернулся?
Чжэн-момо поспешила ответить:
— Третий лао-е ушёл вместе с гогун-е. Не беспокойтесь, он скоро будет.
Цинь-ши усадила Чэнь-лаофужэнь:
— Нян, ваше беспокойство ничему не поможет. За третьей младшей невесткой присматривают повитухи… Всё будет хорошо.
Чэнь-лаофужэнь покачала головой:
— Не могу я сидеть спокойно! — И упрекнула невестку: — И ты хороша! Зачем потащила третью младшую невестку играть в кости!
Лицо Цинь-ши окаменело, а улыбка стала натянутой.
Откуда ей было знать, что Гу Цзиньчао вздумает рожать именно сейчас? К тому же игра в кости — пустяк…
— Я и подумать не могла… Нян, там ведь ещё гостьи дожидаются. Пойду-ка я лучше присмотрю за ними, — добавила Цинь-ши.
На половине второй ветви собралось немало знатных дам, и оставить их без хозяйки было бы крайне невежливо.
Чэнь-лаофужэнь кивнула, отпуская её.
Цинь-ши с облегчением вздохнула: лучше не оставаться здесь, пока Гу Цзиньчао рожает.
Чэнь-лаофужэнь спустя некоторое время подозвала Чжэн-момо:
— Сходи-ка за врачом Цзи.
Чжэн-момо оторопела.
Когда женщина рожает, за ней смотрят повитухи. Зачем звать врача!
Но Чэнь-лаофужэнь, вспомнив слова повитухи, продолжала бормотать себе под нос:
— На всякий случай… если вдруг что-то пойдёт не так…
Чэнь-сань-е в это время находился в трактире «Пьяный небожитель» вместе с Чан-гунцзы.
Чан-гунцзы пригласил его выпить и обсудить дела.
Из резного окна, покрытого алым лаком, открывался вид на помост высотой около трёх чи (чи, единица измерения). На нём играла на пипе девушка с нежными и утончёнными чертами лица. «Пьяный небожитель» — знаменитый в столице трактир, славящийся своими винами фэньцзю [крепкое «белое вино»] и хуадяо [мягкое «жёлтое вино»]. Здесь всегда было много знатных господ. Аристократы и богачи часто устраивали здесь пиршества для своих гостей.
— Это здесь Цзо Хэдэ забил человека до смерти? — усмехнулся Чан-гунцзы. — У него что, вместо мозгов свиные потроха?
Чэнь-сань-е жестом подозвал его обратно:
— Его подставили. В вино подмешали снадобье, так что он теперь и слова не вспомнит из того, что ему говорили.
Чан-гунцзы, едва не высунувшись из окна по пояс, даже не взглянул на Чэнь-сань-е, а лишь рассмеялся:
— Говорят, эта девушка с пипой — знаменитая Е Сусу. Чтобы просто увидеть её, обычно нужно выложить сотню золотых, а тут она сама пришла сюда играть… Посмотри, сколько её обожателей внизу. Странно даже, красотой она не блещет, почему же все так от неё без ума?
— Гогун-е, разве вы пригласили меня не дела обсуждать? — спросил Чэнь-сань-е.
Чан-гунцзы нехотя отошёл от окна:
— Что ни говори, а на пипе она играет превосходно. Как там говаривал Сяншань-цзюйши? «Щебет иволги скользит под цветами, родник под толщей льда рыдает едва слышно. Звуки струн застыли в холодной тоске, застыли так, что музыка на миг оборвалась…»1
— Там говорится «родник под толщей льда», — со вздохом поправил его Чэнь-сань-е.
Чан-гунцзы с ухмылкой схватил кувшин:
— Ладно-ладно! Признаю, я невежда и больше не стану при тебе щеголять начитанностью. В конце концов, нам, титулованным особам, полагается жить в тени заслуг предков. К чему эти сложности, если нам не нужно сдавать экзамены на учёную степень? — Он покачал головой. — Ну да ладно, перейдём к делу. Вы и вправду собираетесь выдвинуть Фу Аня на должность министра Военного министерства?
Чэнь-сань-е кивнул:
— Решение почти принято. Ты со мной в ладах, так что даже если Фу Ань и не из наших, вреда от него не будет. К тому же по опыту он подходит лучше всех. В годы войны в Цинхае его подвиги гремели на всю округу, он ни в чём не уступал Чжао Хуаю. Просто ему не так везло, иначе он не прозябал бы сейчас в должности заместителя министра.
— Те, кто примыкает к моей семье Чан, всегда будут под гнётом гражданских чиновников, — усмехнулся Чан-гунцзы. — Чжао Хуай поступил мудро, держась особняком. — Он похлопал Чэнь-сань-е по плечу: — Среди тех, с кем мы вместе росли, ты самый проницательный. Никто не может тебя перехитрить. Скажи мне честно, ты и впрямь собираешься вечно довольствоваться местом подле Чжан Цзюляня? Старик хоть и был твоим учителем, но человек он прескверный, я ему не верю! Я искренне зову тебя Чэнь-гэлао: если понадобится помощь, только скажи.
Чэнь-сань-е тоже улыбнулся:
— И не боишься ты, что у стен есть уши. Сказал и забудь, а я сделаю вид, что ничего не слышал.
Чан-гунцзы немного разволновался:
— Характером ты весь в дядюшку Чэня, такой же упрямый! Говорю тебе, не стоит так уж сильно печься о почтении к учителям…
Чэнь Яньюнь прервал его:
— Ты музыку-то слушать будешь?
— Да ну её, никогда не любил пипу, — Чан-гунцзы принялся грызть жареный арахис из блюдца, громко хрустя.
— Я бы не отказался отведать прелестей этой девы Е. Если у тебя найдётся время, пойдём со мной. Ты человек честный, твои рукава полны чистого ветра2. Если захочешь провести с кем-нибудь весеннюю ночь… я заплачу за тебя, — Чан-гунцзы многозначительно вскинул брови. Недавно он провернул с Юнъян-бо сделку с железным рудником и заработал кучу денег.
— Я совершенствующийся и должен соблюдать пять заповедей, — покачал головой Чэнь Яньюнь.
Заметив чётки, скрытые в его рукаве, Чан-гунцзы хмыкнул:
— Сдаётся мне, дело не в заповедях, а в том, что твоя супруга слишком строга! Слышал я, что ни одна из трёх инян тебя больше не обслуживает? И тунфан-яту при тебе не осталось, всё сам да сам?
Чэнь Яньюнь вскинул на него глаза:
— И от кого же ты это слышал?
Чан-гунцзы почувствовал холодок за спиной и втянул голову в плечи:
— Моя нян сказала… Недавно я завел любовницу на стороне, и когда привёл её домой, нян и Цзян-ши подняли такой плач. Нян ставила тебя мне в пример! Но я вот что скажу: как бы ни была хороша красавица, нельзя же не менять её на другую. Разве она не надоест тебе до смерти?
Чэнь Яньюнь лишь молча пил чай, даже не глядя на него.
Видя, что тот не отвечает, Чан-гунцзы заскучал и подозвал слугу, чтобы подавали блюда.
Но следом за слугой в комнату вбежал Чэнь И. Он тяжело дышал, и пот катился с него градом.
— Ого! — удивился Чан-гунцзы. — За тобой что, призраки гнались?
Чэнь И замахал руками и поспешно поклонился Чэнь-сань-е:
— Тайфужэнь прислала человека с вестью… У фужэнь начались схватки, вам нужно немедленно вернуться!
«Разве не говорили, что осталось ещё несколько дней?»
Нахмурившись, Чэнь Яньюнь тут же встал. Он велел Чэнь И готовить лошадей, а Ху Жун сзади накинул ему на плечи плащ. Когда он уже был на пороге, Чан-гунцзы поднялся и спросил:
— Уже рожает?
Чэнь-сань-е лишь коротко кивнул. Все его мысли были о Гу Цзиньчао, и ему было совсем не до собеседника.
— Располагайтесь, гогун-е, а я поспешу, — бросил он на ходу.
Чан-гунцзы не успел его удержать. Вспомнив, что Цзян-ши сегодня как раз отправилась в семью Чэнь, он решил тоже поехать туда.
Чэнь-сань-е стремительно вышел из Цзуйсянь цзюлоу и сел в повозку.
Боль становилась невыносимой, и вскоре силы Гу Цзиньчао начали иссякать.
Говорят, первые роды всегда проходят тяжело. В прошлой жизни, когда рождался Линь-эр, муки длились целый день…
Одно дело — подготовиться, и совсем другое — встретиться с этим лицом к лицу. Она смутно помнила, что прошло уже несколько часов, постель под ней совсем промокла. Цайфу снова дала ей женьшеневый отвар, а повитуха не переставала её утешать:
— Фужэнь, скоро боль пройдёт, не бойтесь. Только не кричите, старайтесь терпеть…
В Восточной комнате подле неё дежурили повитухи, прислужницы и служанки.
Гу Цзиньчао кивнула:
— Я знаю… Сань-е уже вернулся?
— Уже послали за ним, скоро должен быть! — поспешила ответить Цайфу. — Я велела слугам ждать его у входа в Зал Муси.
Гу Цзиньчао снова закрыла глаза. Раз он знает, то всё хорошо.
Она снова сжала руку повитухи и почувствовала, что та стала влажной от пота. Эти повитухи были опытными, и если их ладони потели, значит, дела шли неважно. Цзиньчао понимала, что та ничего не скажет, но всё же спросила:
— Всё… не очень хорошо?
— Не беспокойтесь, всё идёт своим чередом, — успокоила её повитуха. — С первенцем всегда непросто, в следующий раз будет легче.
Гу Цзиньчао через силу улыбнулась.
Шло ли всё гладко или нет, она должна была верить в лучшее.
Служанки торопливо сменили бельё и подложили Гу Цзиньчао под спину подушку. Вскоре Юйчжу принесла вторую чашу с отваром для стимуляции родов.
После второй чаши схватки стали чаще и сильнее.
Лицо другой повитухи озарилось радостью:
— Раскрытие… есть раскрытие! Фужэнь, держитесь, это хороший знак! Ребёнок вот-вот родится.
Гу Цзиньчао уже не слышала её голоса. Она чувствовала лишь раздирающую, тянущую боль. Кричать было нельзя, поэтому она лишь крепко сжимала руку повитухи, стиснув зубы. Она чувствовала, как пот катится по её лицу.
Чэнь-лаофужэнь сидела снаружи восточного флигеля, перебирая чётки и читая молитвы за Гу Цзиньчао. Услышав слова повитухи, она тоже обрадовалась. Раз рожает, значит, скоро всё закончится!
- «Щебет иволги скользит под цветами, родник под толщей льда рыдает едва слышно. Звуки струн застыли в холодной тоске, застыли так, что музыка на миг оборвалась…» (间关莺语花底滑，幽咽泉流冰下难。冰泉冷涩弦凝绝，凝绝不通声暂歇, jiānguān yīngyǔ huādǐ huá, yōuyè quánliú bīngxià nán. bīngquán lěngsè xián níngjué, níngjué bùtōng shēng zànxiē) — строки из поэмы Бай Цзюйи «Лютня». ↩︎
- Рукава полны чистого ветра (两袖清风, liǎngxiù-qīngfēng) — идиома, означающая неподкупность чиновника (у которого в широких рукавах нет ничего, кроме свежего ветра). ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
