Колёса повозки снова закрутились.
Гу Цзиньчао казалось, что она всё ещё слышит пронзительные крики тех двух старух.
Мечи взмывали и падали, их глаза были распахнуты шире, чем медные колокольчики1.
Она крепко сжала свои дрожащие руки. Эти люди убивали не моргая, они определённо не были добрыми натурами! Она не могла колебаться…
Когда они выходили со станции, в конюшнях всё было залито кровью: помимо тел охранников, там лежали и несколько станционных служителей. Кровь огромными пятнами просачивалась сквозь синие каменные кирпичи во дворе, смешиваясь с дождевой водой; в воздухе стоял запах отсыревшего сена из стойл, перемешанный с густым ароматом крови. Стоило выглянувшему солнцу припечь, как этот запах стал просто тошнотворным.
Цайфу с бледным лицом сжала руку Гу Цзиньчао и тихо пробормотала:
— Фужэнь, теперь всё в порядке…
Юйчжу и сяо-шао-е по крайней мере избежали беды, эти люди не обыскивали комнаты. Ребёнок тоже не шумел…
Огромная удача среди несчастья.
Гу Цзиньчао слабо отозвалась. Она прислонилась к стенке повозки. Мужчины снаружи переговаривались, должно быть, на родном диалекте, который она почти не понимала.
Эта повозка уже не принадлежала семье Чэнь, она была из тех, что использовались на почтовой станции для перевозки людей. В ней не было окон, а снаружи у двери дежурил возница, так что они совсем не видели того, что происходило снаружи… Однако повозка ехала довольно ровно, вероятно, продолжая путь по казённому тракту.
Вчера шёл дождь, но сегодня солнце палило вовсю, словно разъярённый Осенний тигр2.
К полудню в повозке стало невыносимо жарко.
Сунь-мама попросила воды, и повозка остановилась. Тот самый человек с густой бородой откинул полог и вошёл внутрь. Он протянул Гу Цзиньчао чашу с водой и, усмехнувшись, сказал:
— Вода из придорожной реки, если вы, фужэнь, брезгуете, я прикажу людям её вскипятить.
Гу Цзиньчао приняла чашу и взглянула на него.
Она действительно хотела пить: с самого утра, как они покинули станцию, у неё маковой росинки во рту не было. Глядя на грубую глиняную чашу, которую уверенно держала большая рука, Гу Цзиньчао на мгновение замерла… А если он что-то подмешал в воду?
Человек снова усмехнулся:
— Фужэнь обладает незаурядным мужеством. Раз вы даже смерти не боитесь, неужели испугаетесь чаши воды?
Если бы он действительно хотел что-то подстроить, то, скорее всего, добился бы своего в любом случае.
Гу Цзиньчао молча взяла чашу. Сделав несколько глотков, чтобы утолить жажду, она передала её Цайфу и Сунь-мама.
Возможно, у речной воды действительно был странный привкус. Гу Цзиньчао казалось, что она вяжет рот.
Человек забрал чашу и спрыгнул на землю, а через некоторое время подал внутрь свёрток с холодными черствыми маньтоу.
— Мы в глуши, ничего хорошего нет, фужэнь придётся довольствоваться этим, — он слегка прищурился. — Перед отъездом мы зарезали лошадь и сварили котёл мяса. Если вы, фужэнь, не побрезгуете странным вкусом конины, я могу принести немного.
Ту лошадь зарезали прямо у них на глазах. Гу Цзиньчао стоило только вспомнить запах варящегося мяса, как к горлу подступила тошнота…
С трудом сдерживая позывы, она сухо ответила:
— Сяньшэн, лучше оставьте это себе!
Человек, заметив отвращение на лице Гу Цзиньчао, кажется, нашёл это забавным. Он пару раз хохотнул и снова спрыгнул вниз.
Цайфу взяла маньтоу, отломила самую мягкую часть и протянула Гу Цзиньчао. Но у той совсем не было аппетита.
Долго держа маньтоу в руках, Гу Цзиньчао всё же заставила себя проглотить кусок…
Примерно через четверть часа бородач стоял на обочине окутанного жёлтой пылью тракта и смотрел на далёкие городские стены. Кто-то подошёл к нему с докладом:
— Те бабы все уснули, их опоили!
Он кивнул:
— Тогда входим в город! — он пристально посмотрел на далёкие стены. — Женщина из семьи Чэнь, которая ныне закрывает небо одной ладонью, к тому же столь прекрасна лицом. Я подношу такой дар, шицзы-е просто обязан принять его с улыбкой.
Чэнь Яньюнь как раз просматривал доклад от бучжэнши провинции Фуцзянь, в котором говорилось о снижении налогов в прибрежных районах.
Пробежав глазами несколько строк, он закрыл свиток и позвал Цзянь Яня. Передав ему документ, он сказал:
— Отправь это в поместье Чжан-дажэня. Раз это последствия набегов вокоу, то Хубу не должно этим заниматься.
Цзянь Янь принял свиток и подтвердил получение.
Чэнь Яньюнь пригубил чай. Его взгляд устремился за перегородку, где живший снаружи попугай снова начал хлопать крыльями и шумно кричать.
Это был подарок Е Сяня на обряд третьего дня жизни Чансо, но Чэнь-сань-е так и не передал его Гу Цзиньчао.
Большую часть времени этот попугай либо спал, либо нёс всякую чепуху. Сейчас он, сытый и довольный, сидел на бамбуковом шесте, встряхивал крыльями и снова заговорил. Вещал он весьма радостно, вот только никто не мог его понять.
Сегодня на попугая снова снизошло поэтическое вдохновение, и он принялся декламировать шуточные стихи.
Обычно он повторял одни и те же строки, и Чэнь-сань-е молча слушал, постукивая пальцами по столу.
«Парчу кромсают, и никто её не жалеет, но жаль на пальце киноварный след».
Он давно слышал, как этот попугай читает стихи, и в них не было ничего странного. Однако именно эта фраза встречалась в каждом четверостишии. Что же она могла значить?
Цзиньчао уже два дня как уехала в семью Цзи. Неизвестно, когда она вернётся.
Пока Чэнь Яньюнь размышлял об этом, к нему пришли Чэнь-сы-е и Чэнь-лю-е.
Чэнь-лю-е позавчера только вернулся из храма Баосянсы. Домой он приехал сильно похудевшим, так что Гэ-ши сердце себе изорвала от жалости. Сам же он был безмерно счастлив, что наконец смог покинуть то проклятое место! Облачившись в новенькое чжидо, он затащил Чэнь-сы-е к Чэнь-сань-е.
— Сань-гэ, этот твой наставник Цзяньмин невыносимо зануден! Целыми днями заставлял меня читать сутры, аж в ушах звенело, — он отхлебнул чаю. — В монастыре жизнь такая пресная, что птицы из рота вылетят. Целыми днями ни кусочка мяса. Кое-как поймал одного панголина, так монахи его выпустили…
Чэнь-сы-е рассмеялся:
— Хотя шестой брат и прожил в монастыре год, характер его ни капли не изменился. Ты только вернулся домой, дел у тебя наверняка нет. Если станет скучно, приходи помогать мне в делах.
Чэнь Яньцзян торопливо затряс головой:
— Я хочу развлекаться в своё удовольствие, неохота мне твоими делами заниматься!
Чэнь-сань-е медленно произнёс:
— Мне всё равно, как ты развлекаешься, но если ты снова возьмёшься за старые грязные делишки, я тебя не пощажу.
В этот момент слуга внёс свежий чай.
Чэнь Яньцзян, вспомнив о своих прошлых прегрешениях, лишь неловко хмыкнул и поспешно принялся осушать чашу с чаем.
Именно тогда подошёл Чэнь И. Он не стал входить, а произнёс прямо перед кабинетом:
— Сань-е, у подчинённого есть дело, о котором нужно доложить…
Чэнь-сань-е, заметив, что на том лица нет, поднялся и вышел наружу.
Он тихо спросил:
— У тебя такой скверный вид, что случилось?
Первым делом он подумал о наводнении в Фэнъяне. Несколько дней назад Хубу отправило туда группу чиновников вместе с людьми из Гунбу для восстановления речных дамб.
— Неужели возникли проблемы с теми, кто надзирает за водой?
Чэнь И приоткрыл рот и с большим трудом выговорил:
— Это фужэнь… Юйчжу-гунян вернулась одна, прижимая к себе сяо-шао-е. — Он запнулся, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и не дрожал. — Говорит… на обратном пути они встретили шайку людей из Чуаньшу, и фужэнь была ими похищена… Сейчас её местонахождение неизвестно.
Когда Чэнь-сань-е вместе с людьми пришёл к Юйчжу, Чансо заливался горьким плачем.
В комнате кормилица качала ребёнка, пытаясь накормить его грудью. Но Чансо вертелся, уворачивался и ни в какую не соглашался, оглядываясь по сторонам затуманенными от слёз глазами.
Увидев Чэнь-сань-е, он зарыдал ещё громче, потянувшись к нему руками.
Чэнь Яньюнь взял ребёнка на руки, его мышцы напряглись.
Юйчжу потерянно сидела на табурете, её глаза покраснели, и она не переставая всхлипывала.
Когда она пряталась в шкафу, то дрожала от ужаса, боясь, что их обнаружат. А когда Чансо проснулся, она в страхе, что его плач привлечёт похитителей, мёртвой хваткой зажала ему рот. Охваченная ужасом, она даже плакать вслух не смела. Сяо-шао-е был у неё на руках, она никак не могла позволить себе попасться!
Только когда Чэнь Яньюнь успокаивал ребёнка, выражение его лица немного смягчилось. Но стоило малышу, продолжая всхлипывать, уткнуться ему в плечо, как лицо Чэнь-сань-е снова потемнело. Он чувствовал невыносимую сухость в глазах и на мгновение прикрыл их, пытаясь собраться с духом. Первые чувства потрясения и боли прошли, уступив место клокочущему гневу.
Он спросил Юйчжу:
— Что именно произошло? Расскажи мне всё по порядку.
Юйчжу пересказала всё случившееся на почтовой станции:
— …Только когда они уехали, рабыня осмелилась выйти из шкафа. На станции была повозка, рабыня нашла местного жителя, который помог её править, и так привезла сяо-шао-е назад. Охранники и обе мамы, сопровождавшие фужэнь, мертвы… фужэнь исчезла. Рабыня… рабыня подумала, что раз только что прошёл дождь, нужно посмотреть на колеи от колёс. Они наверняка направились в сторону столицы! Но после участка дороги у Баоди колей стало слишком много, и их было уже не различить… Поэтому рабыня поспешила вернуться…
Голос Чэнь-сань-е прозвучал хрипло:
— Она велела… тебе возвращаться с ребёнком?..
Юйчжу кивнула.
Она видела, как Чэнь-сань-е закрыл глаза и долго не произносил ни слова. Чансо, лежавший у него на руках, постепенно затих — он выплакался и заснул, прислонившись к широкому плечу отца. Юйчжу вспомнила наставления Гу Цзиньчао и поспешно добавила:
— Фужэнь ещё сказала… — она понизила голос. — Чтобы вы остерегались Чэнь-сы-е и Чжан-дажэня… Рабыня не знает почему!
Чэнь-сань-е кивнул и передал спящего ребёнка в руки кормилицы. Он немедленно направился к выходу, ледяным тоном приказывая Чэнь И:
— Собери всех охранников из башни Хэяньлоу! Лично возглавь людей и первым делом отправляйся на станцию в Баоди, чтобы выследить путь той шайки!
Чэнь И, сложив руки в жесте почтения, подтвердил приказ и поспешил собирать людей.
На ходу Чэнь-сань-е бросил Фэн Цзюню:
— Принеси мне из кабинета официальную печать.
Фэн Цзюнь опешил:
— Сань-е, вы собираетесь…
— Перекрыть город, — коротко бросил он. — Я отправлюсь к командующему Военно-полицейского управления пяти городов. Пусть сейчас же закроют столицу, чтобы ни одна душа не могла ни войти, ни выйти.
Фэн Цзюнь внутренне содрогнулся, понимая, что для Чэнь-сань-е это не сулит ничего хорошего — это слишком явное злоупотребление властью. Однако он не посмел возразить и бросился в кабинет за печатью.
Чэнь-сань-е вышел уже переодетым в официальное платье, повозка была готова и ждала у Муситана.
Чэнь-сы-е и Чэнь-лю-е вышли следом, так и не разобравшись до конца, что происходит. Но по тому, что были подняты все охранники семьи Чэнь, они поняли: случилось нечто из ряда вон выходящее. Увидев выходящего в официальном облачении Чэнь-сань-е, Чэнь-сы-е поспешил к нему:
— Сань-гэ, что же это… что случилось?
Чэнь-сань-е вспомнил слова, только что переданные Гу Цзиньчао.
Он бросил взгляд на Чэнь-сы-е, но ничего не стал объяснять — сейчас ему было не до того. Он лишь бросил:
— Следи за домом и ничего не говори матери!
Слуга-мальчик застегнул на нём плащ, и он тут же взошёл в повозку. Он уехал, не оборачиваясь.
- Медные колокольчики (铜铃, tónglíng) — образное сравнение широко открытых от ужаса глаз. ↩︎
- Осенний тигр (秋老虎, qiūlǎohǔ) — метафора, означающая период аномально жаркой погоды в начале осени. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
