Двадцать восьмого числа двенадцатого месяца один за другим в главные ворота дворца Цзиньу въезжали повозки с синими навесами. После доклада они направились прямо к резиденции Михэ. Однако, когда повозки прибыли и начали выгружать ящики, это вызвало переполох во всем заднем дворце. Все служанки и слуги наперебой спешили в резиденцию Михэ, чтобы посмотреть, что происходит, даже некоторые нетерпеливые наложницы тоже поспешили прибыть.
Двадцать повозок, двести больших и маленьких ящиков из наньму. Когда ящики открыли, у всех перед глазами вспыхнуло сияние, заполнившее поле зрения: нефрит, изумруды, рубины, кошачий глаз, белый нефрит, жемчуг из восточных морей, парча и тончайший шелк, сучжоуская вышивка и шелковые ткани, ценные меха, антиквариат, картины и каллиграфия, почти все мыслимые виды роскоши собрались здесь. Более того, были еще и вещи, которые нравятся девушкам: заколки, нефритовые подвески, дворцовые наряды, нефритовые туфли, украшения, все, что можно пожелать. Цветы высшего сорта, целые кораллы высотой более трех чжанов, редкие орхидеи, ширмы и занавесы, украшенные жемчугом из восточных морей, нефрит, светящийся ночью, а также некоторые редкие предметы из-за моря, такие как спички, подзорные трубы, стеклянные украшения, простые часы с боем, одежда женщин из чужеземных стран, ценные местные продукты из хусских земель, различные лекарства, стоящие дороже золота, и так далее.
Еще более забавным было то, что было несколько ящиков с грубыми местными продуктами, похожими на батат. Чу Цяо долго изучала их, прежде чем наконец сообразила, это были те самые цинхайские земляные дыни, о которых он писал ей в письмах. Она поднесла одну к носу, почувствовав легкий аромат, и в сердце внезапно поднялась сладкая радость, показалось, что все эти жемчуга и яшмы вместе не стоят этих неказистых земляных дынь.
Видимо, местные жители, услышав, что Цинхай- ван хочет эти плоды, постарались от всей души, не только отобрали очень крупные, но и обвязали каждую земляную дыню красной нитью, аккуратно завернув в красную праздничную ткань, что выглядело довольно нелепо.
Среди дынь лежала маленькая записка. Она взяла ее, нежными белыми пальцами развязала золотую нить и увидела внутри размашистые, тонкие и летящие иероглифы, исписанные целую страницу.
Он всегда был таким, даже в письмах использовал уклончивые выражения, начинал с погоды, затем переходил к политике и тенденциям развития местной экономики, словно это была дружеская встреча двух глав государств, и только в самом конце каждый раз осторожно напоминал, следи за дверями, перед сном проверяй окна, берегись негодяев.
Однажды Ли Цэ, увидев письмо Чжугэ Юэ, чуть не умер от злости, ругая Чжугэ Юэ, что тот и есть настоящий негодяй, клевещущий за спиной. В тот момент Чу Цяо, глядя на этого человека, который тайком вскрывал чужие письма, но держался с видом праведника, почувствовала, что оба они говорят небезосновательно.
Сегодняшняя записка была не очень длинной, после короткого вступления чернила, казалось, стали гуще, можно представить, что тот человек долго молча думал, чернила уже подсохли, и он снова макнул кисть, чтобы дописать:
«Дела не отпускают, не могу встретить с тобой весенний праздник. В следующем году, когда весна расцветет, обязательно исполню обещание, жди меня».
Вокруг стоял шум восхищенных возгласов, а Чу Цяо, сжимая в руке тонкий листок бумаги, чувствовала лишь тишину и спокойствие вокруг. Ветер пролетал беззвучно, испуганные ласточки пели, цветы и листья были яркими и зелеными, и хотя зима была холодной, в сердце царили весеннее тепло и ясная погода.
В тот же вечер Чу Цяо вместе с Мэй Сян, Цзинцин, Доджи, Пинъанем, Цю Суй и другими служанками были в резиденции Михэ. Чу Цяо сама пошла на кухню, и хотя ее кулинарные навыки были средними, современные методы приготовления пищи все же ошеломили эту компанию. Сначала все немного стеснялись, но постепенно расслабились. В этом дворце редко бывали мужчины, Доджи был красив и мягок, а Пинъань оказался острым на язык, постоянно рассказывая анекдоты, заставляя всех служанок хохотать.
В полночь снаружи внезапно запустили фейерверки. Чу Цяо со служанками выбежали во двор, стоя под деревом кассии, запрокинув головы, глядели на огни и серебро в небе. Яркие цвета падали на лица, отражая возбуждённые выражения.
Цзинцин, Пинъань и несколько других с маленькими служанками запускали хлопушки, оглушая своим треском. Чу Цяо, закрыв уши ладонями, была в центре толпы, лицо красное, в новой пушистой куртке, словно не выросший ребёнок.
Сколько лет она здесь? Это был самый радостный Новый год в её жизни. Хотя тот, кто в сердце, не был рядом, годы всё равно были спокойными и тихими.
Снаружи всё ещё стояли смех и веселье. Чу Цяо склонилась над столом, несколькими штрихами нарисовала двух очаровательных Q-версий персонажей, маленькие тела, большие головы, один живой и ясный, другой серьёзный и досадливый. Двое человечков стоят на высоком склоне, плечом к плечу, тупо глядя вперёд, с оттенком глупой миловидности. Перед ними обширная степь, стада овец и коров, вдали, большое синее море.
Очень аккуратным почерком она в конце письма написала два слова.
«Жду тебя».
Никаких напоминаний, никаких расспросов. Она думала, что хочет полностью быть эгоисткой один раз, быть своенравной один раз и поверить один раз.
Положив письмо, она надела плащ и побежала искать Мэй Сян и других. Кто бы мог подумать, что, едва выйдя из зала, на неё с головы посыпалась горсть белых лепестков, словно полные ладони снега, рассыпаясь на ней.
Все дружно рассмеялись. Звук пронзил огни и серебро фейерверков в небе дворца Цзиньу, раздаваясь в округе. Зима в Баньян Тане всегда была очень короткой. Не успеешь оглянуться, уже март.
Несколько дней назад из Хуай Суна пришли новости. Ван Хуай Сун Цзиньцзян-ван под предлогом, что у Императора Сун проблемы со здоровьем, повёл часть поддерживающих его чиновников, требуя, чтобы придворные врачи обнародовали состояние здоровья Императора, но Налань Хунъе категорически отказалась, вызвав некоторый беспорядок.
Говоря об этом, Ли Цэ слегка нахмурился, спокойно сказав.
— Если всё в порядке, почему не заткнуть рты тем людям?
Чу Цяо даже не вступала в разговор. Она смутно догадывалась о чём-то. Наверное, не только она. Возможно, уже бесчисленные глаза на этом свете устремились на Хуай Сун. А, та женщина, что многие годы в одиночку поддерживала здание рода Налань, как сейчас справляется с этими скрытыми стрелами и открытыми копьями?
Она невольно вспомнила то, слегка небрежное, письмо, виденное много лет назад в Яньбэе.
«В горах есть деревья, на ветвях — листва,
А знаешь ли ты, что люблю я тебя?»
Хотя внешне она выглядела крепкой, как железо, в конце концов тоже бывали моменты печали и горя. Кто может быть всегда твёрдым, как вначале?
Девятого марта второй сын Ли Цэ, Ли Цяоань, умер от простуды, ему было всего три года. Когда узнали эту новость, Ли Цэ, как раз, осматривал дамбу на озере Сянху. Поспешно вернувшись, он успел лишь увидеть тело ребёнка.
У Ли Цэ сейчас уже было двое сыновей и одна дочь. Старшему сыну шесть лет, дочери четыре. Умерший ребёнок был сыном наложницы Наньюнь. После смерти ребёнка наложница Наньюнь от горя слегла и через три дня скончалась.
Ребёнок всё же был маленьким, нельзя было положить в гроб, лишь кремировали в храме Наньтяньсы и поместив в храм урну.
В тот вечер Ли Цэ много выпил. Чу Цяо впервые видела, как Ли Цэ пьянеет. Раньше, когда бы то ни было, он казался трезвым, даже если не мог идти, глаза всё равно были ясными. В ту ночь он схватил руку Чу Цяо и снова и снова спрашивал: «Не слишком ли я убивал? Не слишком ли я убивал?»
Его силы было слишком много, запястье Чу Цяо адски болело. В зале было очень тихо. Холодный ветер врывался, поднимая лёгкую пыль. Лягушки в ивах без умолку квакали, но от этого было ещё тише. На канделябре из фиолетовой меди с журавлиными головами и извилистыми ветвями стекали красные капли свечей, словно чистые слёзы женщины, катящиеся по накрашенным румянами щекам, падая тихо и беззвучно.
На следующий день Ли Цэ посмертно пожаловал наложнице Наньюнь титул наложницы Юнь и похоронил в императорской гробнице, позволив её семье, отцу и братьям, получить почётные титулы.
Не успели оглянуться, уже май. Наложница Цзы Мин, уехавшая в императорскую усадьбу вынашивать и рожать, вернулась во дворец, родив сына. Весь дворец ликовал. Ли Цэ дал ребёнку имя Цин Жун и пожаловал титул вана Жун. Наложница Цзы Мин одним прыжком стала главной из трёх наложниц, получив титул благородной наложницы.
Служанки во дворце втайне обсуждали эту благородную наложницу. Говорили, что за такое короткое время во дворце у неё уже есть сын, она поднялась до положения наложницы, путь на трон императрицы не за горами.
Однако некоторые говорили, что она происходит из бедной и обедневшей семьи, отец был опальным чиновником. Хотя брат сейчас постепенно проявляет себя при дворе, но всё же инвалид, не может подняться на высокую должность. Без поддержки семьи благородной наложнице Мин трудно достичь чего-либо.
К делам гарема Ли Цэ Чу Цяо не проявляла интереса и поэтому не особо прислушивалась. Внезапно вспомнив одно дело, спросила Цю Суй.
— Почему на церемонии возведения в благородные наложницы не видела вдовствующую Императрицу?
Цю Суй ответила.
— После кончины предыдущего императора вдовствующая Императрица уехала из дворца в храм Аньиньсы и уже много лет не возвращалась во дворец.
Только тогда Чу Цяо поняла. Вспомнив полную препятствий жизнь этой вдовствующей Императрицы, она тоже невольно вздохнула.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
