Пир по случаю открытия у семьи Ли вышел на славу: один за другим являлись важные люди, сцена сменялась сценой, и собравшиеся нагляделись на такое, что потом ещё долго было о чём судачить за чаем после еды.
Но вот представление кончилось, гости разошлись, и после всего этого подъёма всё равно наступала пора успокоить сердце и заняться делом.
Чжэньнян прекрасно понимала, что не стоит обманываться. Да, в день открытия в лавке семьи Ли собрались люди громких имён, но на самом деле большинство из них с семьёй Ли не связывало ровным счётом ничего.
Ху Цзунлин теперь в Хуэйчжоуской купеческой гильдии уже оказался на обочине. По натуре он был человеком, любящим спокойствие и внутреннюю собранность, так что теперь жил довольно праздно и мирно. К семье Ли он, возможно, и проявит какое-то участие — скорее из уважения к дяде Ханю, — но и только в известных пределах. Для туши Ли это значило разве что одно: ещё один знакомый, а значит, ещё одна возможная дорога.
И это ещё считалось довольно хорошими отношениями.
Что до «Бога богатства» Вэя, он был фигурой, державшей в руках весь нанкинский торговый мир. Но человек он был гордый и высокомерный; семье вроде Ли попасть ему в глаза было бы непросто. Вышел он к ним лишь ради лица Ван Цуйцяо. И если после этого он просто запомнит, что в Нанкине есть тушечная лавка семьи Ли, — уже хорошо. А случись семье Ли когда-нибудь и вправду обратиться к нему с просьбой, да ещё такой, чтобы она не сулила ему выгоды, — скорее всего, он только отмахнётся.
В этом Чжэньнян не сомневалась ни на волос.
Что же касается командующего Ци, он вообще оказался в Нанкине лишь потому, что как раз собирался в Иу набирать войско. А Ло Вэньцянь тем временем пожертвовал армии семьи Ци почти половину доходов со своих северных золотых приисков; более того, даже расходы на набор солдат в Иу в основном покрывались его деньгами. Так что появление командующего Ци у семьи Ли было всего лишь знаком уважения к Ло Вэньцяню. Эту услугу Чжэньнян, разумеется, должна была записать на его счёт. По правде говоря, к самой семье Ли командующий Ци отношения почти не имел и, конечно, гости за столами прекрасно это понимали.
А Ли Фуцюань… хотя в будущем он, пожалуй, и мог бы считаться родственником императорского дома, в прошлой жизни Чжэньнян читала немало о благородной супруге Ли, но нигде не встречала упоминания о том, что у неё был такой брат. Возможно, потому что фигура эта была несущественной и в историю не вошла. Но, может статься, и потому, что благородная супруга Ли так и не признала его открыто до конца своих дней.
Во всяком случае, исторически госпожа Ли довольно болезненно относилась к своему бедному происхождению. Позже, уже в годы правления Ваньли, вокруг неё даже возникла история о «Перерождении Бодхисаттвы Девяти Лотосов»1.
Поэтому Чжэньнян полагала, что второе объяснение куда вероятнее.
Если присмотреться к нынешнему положению в доме Юй-вана, то и там многое становилось ясно. Из-за неприязни Цзяцзина сам Юй-ван жил очень сдержанно и тихо. А госпожа Ли, пусть и носила титул супруги, всё же происходила из дворцовых служанок. И хотя она родила сына, в доме вана вела себя крайне незаметно. Уже одно то, что Ли Фуцюаня с женой она устроила в Нанкине, а не в Пекине, говорило о многом.
Да и сам Ли Фуцюань, хоть и сидел в кресле главного управляющего «Фусяня», по сути был управляющим только по имени, человеком, который мало во что вмешивался. Вероятно, таково было и указание госпожи Ли: пусть живёт в достатке, но как можно тише и незаметнее.
Чжэньнян видела в этом шаге госпожи Ли прежде всего одно — желание дать родне спокойную и обеспеченную жизнь. А если и был там второй расчёт, то лишь на случай будущих перемен: оставить про запас ещё одну фигуру на доске. Пригодится ли она когда-нибудь — вопрос другой.
Но на данный момент, скорее всего, госпожа Ли просто хотела, чтобы супруги Ли Фуцюань не ввязывались ни в какие неприятности и мирно жили своей жизнью. А значит, все нанкинские ловкачи, мечтающие через него пробить себе путь наверх, почти наверняка останутся ни с чем. Ли Фуцюань и его жена и дальше будут жить затворниками.
Вот почему, хотя Ли Фуцюань и явился лично, Чжэньнян всё же ясно понимала пределы. То лекарство, что она когда-то дала ему на корабле, и его нынешний визит на открытие туши Ли — теперь они квиты. Никто никому ничего не должен. А это, пожалуй, даже к лучшему.
Вечером, при свете масляной лампы, глядя на вспыхивающие в фитиле искры, Чжэньнян одну за другой изложила все эти мысли госпоже Ли.
— Хорошо, что ты это видишь так ясно, — выслушав её, с облегчением сказала Седьмая госпожа. — Развитие туши Ли должно стоять на честной, основательной работе, а не на том, чтобы к кому-то льнуть. И ещё скажу тебе: всякие связи и чувства лучше всего держать при себе. Как только пустишь их в ход, вкус у них уже становится не тот. Потому что любые отношения и любые долги благодарности лучше не использовать вовсе. И уж тем более нельзя опираться на них как на подпорку.
Завтра они с Ли Цзинмином и прочими уже уезжали обратно в Хуэйчжоу. Несколько дней открытия были шумными и пышными, и старшая госпожа невольно боялась, как бы Чжэньнян не потеряла голову среди всего этого блеска и не вообразила, будто семья Ли теперь и вправду стала чем-то необыкновенным. А ведь семья Ли всё равно оставалась всего лишь семьёй Ли. Оттого что в её доме появились командующий Ци, Вэй Байвань и Ли Фуцюань, она не взлетала сама собой выше.
Седьмая госпожа больше всего страшилась, что Чжэньнян опьянеет от мнимой высоты, а потом падение окажется слишком болезненным. К счастью, этот разговор перед отъездом показал: голова у девочки по-прежнему на плечах.
— Да, я запомню, — искренне ответила Чжэньнян.
— И ещё. Завтра мы уезжаем в Хуэйчжоу, но Хуаэр я оставлю тебе. Одной Сяо-я рядом с тобой мало. Хуаэр ты хорошенько приучи к делу — девчонка она смышлёная. Если правильно её направить, она станет тебе большим подспорьем.
— Хорошо, я понимаю, — кивнула Чжэньнян.
Хуаэр и правда была толковой и проворной. В своё время она успела заработать немалые деньги себе на приданое, а временами в ней даже проступала настоящая решительность.
После этого они ещё немного поговорили о всякой всячине. Седьмая госпожа была уже в летах, а утром предстояло рано отправляться в путь, так что спать она ушла рано.
Выйдя из комнаты старшей госпожи, Чжэньнян позвала тётушку Ма и вместе с ней ещё раз тщательно разобрала приготовленные подарки и дорожные вещи — всё, что следовало везти обратно в Хуэйчжоу. Потом подробно расспросила о повозке, о завтрашнем рейсе лодки и обо всём прочем. И только когда убедилась, что всё устроено как следует, сама отправилась отдыхать.
Так и прошла ночь — тихо, без всяких происшествий.
На следующее утро, чуть свет, от дома Ли отъехало несколько повозок. Чжэньнян вместе с Хуаэр сопровождала родных и проводила Седьмую бабушку и всё семейство Ли Цзинмина до пристани.
У Циньхуайской пристани за воротами Цзюйбао было, как всегда, людно: повозки сновали туда-сюда, а лодки, вставшие у причала, если смотреть на них сбоку, казались нагромождёнными одна на другую. Со всех сторон неслись крики зазывал, торговцев и лодочников.
До отправления судна на Хуэйчжоу было ещё время, и Чжэньнян, поддерживая Седьмую госпожу под руку, стояла с ней на палубе и смотрела на пристань.
— Эй, поосторожнее мне там! Это всё мой капитал! Уроните в воду, намочите сырой шёлк — с вас шкуру спущу! — доносился с недалёкой лодки резкий женский голос.
На соседнем судне как раз выгружали товар, и женщина то и дело покрикивала на грузчиков.
Голос показался всем из семьи Ли знакомым. Они обернулись и впрямь: это была Гэ Цюцзе. Стоя на берегу, она распоряжалась работниками, которые один за другим снимали с лодки мешки и тюки.
По упаковке, надписям снаружи и её собственным окрикам несложно было понять, что груз был шёлковый, причём именно сырой шёлк. Кто бы мог подумать, что Гэ Цюцзе занялась торговлей шёлком?
Ли Чжэнпин, сунув руки в рукава и вытянув шею, вгляделся и нахмурился:
— Что она творит? С чего это вдруг взялась торговать сырым шёлком? Там ведь вода глубокая, дело это опасное. Смелости у неё, конечно, через край.
— А тебе какое до этого дело? Не суйся не в своё, — тут же раздражённо одёрнула его мать, госпожа Фан.
— Да я просто так сказал, — буркнул Ли Чжэнпин и, получив выговор, только потёр нос с досадливым видом.
По правде говоря, он и сам понимал, что лезет не в своё дело. Между ним и Гэ Цюцзе давно уже ничего не осталось, да и пользы от его заботы всё равно никакой: Гэ Цюцзе была не из тех, кто слушает чужие уговоры.
Хуаэр, стоявшая рядом, украдкой прыснула.
— Все в каюту! Отчаливаем! — зычно крикнул в это время лодочник.
Семья Ли один за другим спустилась в каюту. У Хуаэр снова покраснели глаза. Выслушав напоследок несколько наставлений от Ли Цзинмина, она вместе с Чжэньнян сошла на берег.
Обе стояли и махали вслед, пока лодка медленно не отошла от пристани. И только когда её корпус совсем скрылся из виду, они повернули обратно, собираясь идти в дом Ли.
По дороге Хуаэр вдруг вспомнила, что бабка Чоу велела ей купить иголки, нитки и прочую мелочь для шитья, и потому снова рассталась с Чжэньнян, отправившись в лавку за швейным товаром.
Дальше Чжэньнян пошла одна.
Улицы вдоль Циньхуая по утрам всегда были затянуты лёгкой, полупрозрачной дымкой. Пройдя немного, Чжэньнян почувствовала, что чёлка у лба уже стала влажной, а от реки тянет сыростью и холодком. Она невольно ускорила шаг. Ей очень хотелось просто побежать, размять ноги, но это бы непременно вызвало пересуды. Так что пришлось ограничиться лишь быстрым шагом.
По обеим сторонам улицы уже открывались лавки. Приказчики нескольких магазинов метлами подметали у входа. Чуть поодаль, у дверей паровой лавки с баоцзы, стоял Ло Вэньцянь. В руках он держал бамбуковую пароварку и, не утруждая себя палочками, просто пальцами подхватил один сяолунбао и отправил его в рот. Нанкинские сяолунбао были на редкость хороши, но, похоже, Ло Вэньцянь есть их не умел: стоило ему надкусить один, как горячий бульон тут же брызнул наружу, и он, обжёгшись, замахал рукой.
Увидев это, Чжэньнян вспомнила, как сама в прошлой жизни впервые ела сяолунбао — кажется, точно так же, — и не удержалась от смешка.
— Госпожа Ли с домашними уже уехали? — заметив Чжэньнян, лениво спросил Ло Вэньцянь, прислонившись к столбу.
Ни малейшего смущения из-за собственного недавнего конфуза на лице у него не было.
— Уехали, — кивнула Чжэньнян.
— Ты ведь с утра ещё не ела? Попробуй, — сказал он и протянул ей пароварку с баоцзы. В глазах его плясала усмешка. Такие маленькие паровые пирожки в Хуэйчжоу встречались нечасто, и он, видно, решил, что Ли-гунян к ним непривычна.
Чжэньнян по одному его виду сразу поняла: опять замыслил пакость.
Она тоже слегка вскинула брови, посмотрела сначала на пароварку, потом на Ло Вэньцяня и, вытянув два пальца, осторожно подхватила один сяолунбао.
Хотя в ту пору в Хуэйчжоу такие пирожки и правда ещё не были особо распространены — в большинстве лавок делали большие баоцзы да маньтоу, — для Чжэньнян, помнившей прошлую жизнь, это было самое обычное уличное лакомство.
«Легонько подвинь, медленно подними, сперва открой окошко, потом выпей бульон» — все эти премудрости она знала наизусть.
Прищурившись, она сперва осторожно надкусила тонкую кожицу, потом чуть втянула воздух, и ароматный бульон тут же скользнул ей в рот. После этого она спокойно съела весь пирожок одним укусом — быстро, ловко и безо всякой суеты.
— Ай, не попалась, — с искренним сожалением протянул Ло Вэньцянь.
Чжэньнян не удержалась и метнула в него сердитый взгляд, хотя в лице у неё уже проступило лёгкое самодовольство. Её-то, при её уме, так просто не проведёшь.
И тут они оба невольно рассмеялись.
Но в этот момент с улицы впереди донёсся чей-то отчаянный вопль.
Прошло совсем немного времени, и по мостовой торопливо показалась целая группа людей. Впереди шла Тянь Жунхуа, Третья госпожа семьи Тянь, а за ней спешили приказчики тушечной лавки Тянь, неся на снятой с петель дверной створке Второго господина Тяня. Тот лежал бледный как полотно; правая штанина у него была залита кровью, а сама нога вывернута под неестественным углом — видно было сразу, что это перелом.
Чжэньнян проводила эту процессию взглядом, пока та быстро не исчезла дальше по улице.
И только удивилась: ведь совсем рядом с домом Ли была лекарская лавка, почему же они не понесли его туда показать лекарю?
— Я слышал, он когда-то пнул и покалечил управляющего Ли Фуцюаня? — как бы невзначай спросил Ло Вэньцянь.
Чжэньнян кивнула.
— Хм. Третья госпожа семьи Тянь, надо признать, женщина решительная, — усмехнулся Ло Вэньцянь. — Сломать брату ногу, а потом самой пойти к Ли Фуцюаню с покаянием — это сильный ход. Судя по нраву Ли Фуцюаня, после такого дело будет исчерпано и никаких последствий уже не останется.
Чжэньнян снова кивнула.
Похоже, так оно и было.
- В китайской культуре и истории имя Бодхисаттва Девяти Лотосов (九莲菩萨) часто связывают с реальной исторической личностью — императрицей Сяодин (матерью императора Ваньли из династии Мин). Она была ревностной буддисткой, и после её смерти её стали почитать как земное воплощение этого божества. Также этот термин нередко встречается в китайских религиозных текстах, народных верованиях, мифологии и фэнтези-литературе.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
