Как бы ни был Рэнцзи Инсун недоволен, призовой залог он всё же не посмел не отдать. Условие было заключено перед самим императором Великой Мин, да ещё и выдвинуто первыми именно японцами. Если бы он отказался выполнить обещанное, то не только оказался бы неправ, но, возможно, ещё и спровоцировал бы дипломатический скандал. Поэтому в конце концов Рэнцзи Инсун всё-таки передал семье Ли способ изготовления японских мечей.
Разумеется, такую вещь семья Ли не могла оставить у себя, слишком уж она была чувствительной. Поэтому Чжэньнян переписала один экземпляр, собираясь сохранить его для Ло Вэньцяня, а оригинал передала двору.
Когда всё было ясно сдано и принято, Рэнцзи Инсун поспешно ушёл. Причём он не вернулся в посольский дом при Управлении морской торговли, а сразу увёл с собой нескольких ронинов и скрылся.
Поражение в состязании туши и потерянное лицо — ещё малое дело. Куда важнее было то, что он проиграл способ изготовления японских мечей. Перед господином посланником кто-то должен был понести вину и дать отчёт, а Рэнцзи Инсун подходил для этой роли лучше всех. Потому, вернись он обратно, самым вероятным исходом для него стало бы сэппуку1.
Рэнцзи Инсун не хотел умирать. Конечно, дело было не в страхе смерти, а в нежелании смириться. Сначала ему нужно было сохранить себе жизнь. А поражение от семьи Ли — рано или поздно он непременно вернётся и взыщет этот долг.
Теперь же путь его, естественно, лежал в море. Море было охотничьими угодьями рода Рэнцзи, и там же находилось место, где он мог укрыться.
Так Рэнцзи Инсун увёл людей и исчез; пока оставим его.
Вернёмся к ямэню Управления морской торговли.
Великое зрелище наконец опустило занавес. Император и гуйфэй, разумеется, снова щедро наградили семью Ли. Особенно наложница Ли: узнав, что Ли Чжэньнян уже обручена и, если бы не внезапная кончина старого управляющего Ли, наверняка уже была бы замужем, она пожаловала Чжэньнян две повозки приданого.
Там были отборные благовония, ткани и украшения.
Чжэньнян снова поспешила возблагодарить за милость. Лишь после этого император и гуйфэй, оба в прекрасном настроении, вернулись во дворец.
Когда император и гуйфэй удалились, толпа, окружавшая ямэнь Управления морской торговли, тоже постепенно разошлась. Но лица у всех оставались возбуждёнными. Нанкинские мастера туши, которых все эти дни подавлял Рэнцзи Инсун, наконец смогли с облегчением перевести дух.
Говорили, что всего за это короткое время в Нанкине уже заказали выступления сразу у нескольких театральных трупп.
Только люди семьи Ли сейчас не испытывали той бурной радости, что бывает после победы. Их переполняла глубокая скорбная память. Рядом с поминальной табличкой старика Ли стоял свиток с надписью: «Первая тушь Поднебесной».
— Чжэньнян, через несколько дней мы вернёмся в Хуэйчжоу. Как ни крути, нужно прийти на могилу твоего деда, сжечь бумагу и снова рассказать ему обо всём. Тогда твой дед сможет уйти спокойно. Да и твоя Седьмая бабушка теперь ждёт, когда ты привезёшь домой этот свиток с надписью «Первая тушь Поднебесной». Для семьи Ли это слава, какой прежде никогда не бывало, — с чувством сказал Ли Цзинфу.
— Угу, — кивнула Чжэньнян.
Ведь траур по деду ещё продолжался. Прежнее состязание туши было исполнением последней воли деда, а теперь, когда желание его осуществилось, люди восьмой ветви семьи Ли, конечно, должны были вернуться в Хуэйчжоу и соблюдать траур.
Что же до Нанкина, теперь у них было право поставки податной туши, да ещё и имя «Первой туши Поднебесной»; вести дела здесь стало бы чрезвычайно легко. Разумеется, чем лучше складывалось положение, тем больше нужно было следить за управлением и качеством. Чжэньнян собиралась, вернувшись, поговорить с Седьмой бабушкой и попросить дядю Цзиндуна приехать сюда на время управлять делами.
Дядя Цзиндун хоть и плохо передвигался, зато лицо у него было холодное, а в делах он не делал никому поблажек. Сейчас как раз было время поручить управление ему, заодно он бы немного остудил сердца всех людей в тушечной лавке.
В конце концов, семья Ли один за другим добилась таких успехов; и управляющие, и простые работники неизбежно могли немного зазнаться.
Так беседуя, люди семьи Ли направились к тушечной лавке.
А неподалёку, в чайной, Четвёртый молодой господин Цинь сидел у окна на втором этаже. Он пил чай и смотрел вниз, на уходящих людей семьи Ли.
Говорят, хочешь выглядеть особенно изящно — надень траурное белое. И в этих словах действительно была правда. Сейчас Ли Чжэньнян была в простой белой одежде; черты её лица казались чистыми и ясными, волосы — тёмными, как чёрная тушь. Та острота, с которой она прежде состязалась с японцами, теперь уже рассеялась. А на фоне траурных одежд в ней ещё сильнее проступало независимое, мягкое изящество. Казалось, эти чуть тонкие плечи способны выдержать целый мир.
— Впечатляет… Не думал, что у Ли Цзинфу есть такая дочь, — пробормотал Четвёртый молодой господин Цинь, отпивая чай.
Он видел Ли Чжэньнян не впервые. Но прежде она оставляла у него впечатление лишь скромной девушки из малой семьи, умеющей изготавливать тушь; ничего особенно яркого в ней не было. Только в этом состязании туши он по-настоящему увидел, где именно сияет Ли Чжэньнян.
Эта Ли Чжэньнян чем-то напоминала главную хозяйку большого дома: в обычное время не выставляется напоказ, не шумит, но стоит случиться делу — она способна его удержать. Жаль только, что тот мерзавец Ло Цзю успел первым.
Четвёртый молодой господин Цинь думал об этом, а сердце его всё ещё слегка колебалось.
Эта Ли-гунян и впрямь чем-то походила на Седьмую госпожу семьи Ли в прежние годы. О делах Седьмой госпожи Ли он тоже слышал, тогда она тоже приняла поручение в час опасности. Если бы не Седьмая госпожа Ли, удержавшая всё на себе, семья Ли, боюсь, распалась бы ещё больше двадцати лет назад.
— Четвёртый молодой господин, только что пришли вести, — в этот момент его старший слуга поспешно поднялся наверх и что-то тихо сказал ему на ухо.
— Ха! У денежного дома «Сыфан» неприятности, — Четвёртый молодой господин Цинь принял выражение человека, с удовольствием ожидающего зрелища.
В это мгновение солнце уже клонилось к закату.
Когда люди семьи Ли вернулись домой, вся тушечная мастерская сверху донизу, разумеется, ликовала.
Даже бабка Чоу, обычно неизменно холодная лицом, теперь довольно прищурила глаза:
— Молодец, девчонка. Не посрамила своего деда.
— Спасибо бабушке за похвалу, — с улыбкой ответила Чжэньнян.
— Кстати, а где этот мальчишка Вэньцянь? Такое радостное событие, а его и не видно? — Ли Цзинфу обошёл дом, принял тех, кто пришёл поздравить их; даже семья Тянь прислала людей с поздравлениями. И только Ло Вэньцяня до сих пор не было.
Это было ненормально.
И стоило только о нём заговорить, как он явился. Ло Вэньцянь поспешно вошёл и сразу обрушил на них тяжёлую новость:
— Дядя Цзинфу, Чжэньнян, первый министр Сюй подал прошение об уходе на покой.
— А? Как это случилось? Разве император всё время не отказывался утверждать его прошение? — Чжэньнян невольно удивилась.
С тех пор как Хай Жуй подал обвинительный доклад против семьи Сюй, Сюй Цзе всё время подавал прошения об уходе на покой, но Лунцин их не утверждал.
— Если рассказывать, дело тут сложное, — Ло Вэньцянь сел, отпил глоток чая и подробно объяснил всю подоплёку. — Хай Жуй в Сунцзяне выступил с обвинением против семьи Сюй. Однако влияние министра Сюя при дворе чрезвычайно велико, так что дело получилось громким на словах, но слабым на деле. К тому же многие придворные дела без министра Сюя не обходятся, поэтому нынешний государь, естественно, не мог позволить ему просто уйти на покой. Сам господин Сюй это тоже понимал: несколько раз подал прошение, ответа не получил, и на время притих. Но если министр Сюй притих, то люди его партии — нет. Особенно эти речевые чиновники. На этот раз император приехал в Нанкин смотреть состязание туши, самовольно покинув столицу, и это, конечно, снова дало речистым чиновникам зацепку. Их обвинительные доклады против государя уже возвышались целым столбом. А главный евнух Чэнь Хун взял да собрал все эти доклады и велел скакать с ними в Нанкин без передышки. Сегодня на состязании туши тушь Ли получила громкую победу, император был в прекрасном настроении. А вернулся во дворец и сразу получил эти доклады. Всё равно что ушат холодной воды на голову. Государь тут же рассердился и просто велел достать прежнее прошение Сюй Цзе об уходе и утвердил его. Более того, одновременно император издал указ о возвращении к службе господина Гао Гуна. Посланцы с указом уже в пути.
Лицо Ло Вэньцяня было не слишком хорошим.
Стоило Сюй Цзе уйти на покой, и та сцена, которую он прежде удерживал на своих плечах, могла рухнуть. А теперь император ещё и вернул Гао Гуна к службе — это вовсе перекрывало семье Сюй путь.
Всем было известно, что в своё время именно люди Сюй Цзе вынудили Гао Гуна уйти. Между этими двумя сторонами была смертельная вражда.
Чжэньнян не ожидала, что уход Сюй Цзе на покой окажется хоть самой тонкой ниточкой связан с состязанием туши семьи Ли.
Разумеется, винить в этом семью Ли было нельзя. Если кого и следовало бояться, так это особой породы чиновников Великой Мин — речистых чиновников, они не боялись ни царя небесного, ни самого императора. Из-за них государю со сколько-нибудь мягким нравом приходилось особенно мучительно. А Лунцин как раз и был таким — зажатым, раздражённым, вынужденным терпеть.
Теперь он воспользовался случаем и заодно ударил по этим чиновникам. Вот господин Сюй и оказался в беде.
Конечно, к семье Ли всё это прямого отношения не имело.
Но теперь у Ван Сыфана начнутся большие неприятности.
Прежде чиновничий и торговый мир Нанкина мог сохранять равновесие главным образом благодаря первому министру Сюю, словно игле, усмиряющей море. Разумеется, это не значило, что Сюй Цзе поддерживал Ткацкую управу. В конце концов, грязные дела этого управления он тоже осуждал. И то, что Хай Жуй на этот раз получил должность инспектора Интяня, также произошло при поддержке господина Сюя.
То есть все прекрасно понимали, что Хай Жуй был направлен сюда именно против Ткацкой управы. Только Хай Жуй был человеком, которого трудно контролировать. Хотя его задачей было разобраться в делах управления, местные несправедливости он тоже не мог оставить без внимания. И вот, разбирая одно за другим, он в конце концов добрался и до людей семьи Сюй.
В итоге дела семьи Сюй и дела Ткацкого управления оказались переплетены.
Ведь связи управления были слишком широки; среди вовлечённых неизбежно находились и люди партии Сюй Цзе. Не говоря уже о другом: братья Сюй сами, может, и понимали, что Ткацкая управа — яма, и не лезли туда, но у них были жёны, наложницы, родня через три семьи и четыре ветви; как тут полностью избежать каких-либо связей?
Поэтому, хотя в управе Интянь уже давно знали, что с Ткацким управлением есть проблемы, и двор собирался взяться за неё ножом, из-за того, что Хай Жуй как раз обвинял Сюй Цзе, все заняли выжидательную позицию. Ведь в чиновничьем мире Великой Мин таких отчаянно прямых людей, как господин Хай, было днём с огнём не сыскать.
А теперь, когда министр Сюй ушёл на покой, дальнейшая обстановка в Нанкине, пожалуй, начнёт рушиться, словно костяшки домино.
— А как же твой дядя? — Чжэньнян с тревогой посмотрела на Ло Вэньцяня.
— Пока будем спокойно наблюдать за переменами. Доли денежного дома «Сыфан» устроены довольно сложно. К тому же мои отношения с ним всем известны, сейчас мне не следует вмешиваться, — спокойно сказал Ло Вэньцянь.
Впрочем, выражение его лица говорило, что расчёт у него уже есть.
— Угу, — кивнула Чжэньнян.
Все эти годы люди семьи Ли не питали к Ван Сыфану особой симпатии. Когда-то он добил семью Хань, воспользовавшись её бедой; затем боролся с Ху Цзунлинем за место главы купеческой гильдии, а семья Ли стояла на стороне Ху Цзунлиня. Потому добрых чувств к Ван Сыфану у них никогда не было.
Но как бы они к нему ни относились, Ван Сыфан всё-таки оставался главой купеческой гильдии Хуэйчжоу. Теперь Ван Даокун хлопотал за Ху Цзунсяня, и дело явно шло к оправданию Ху Цзунсяня; благодаря этому положение Ху Цзунлиня в обществе хуэйчжоуских купцов снова укрепилось. А впереди как раз приближались выборы главы гильдии, проходившие раз в три года. Сейчас Ху Цзунлинь уже смутно начинал превосходить Ван Сыфана.
Но как ни крути, выборы ещё не начались. На данный момент главой купеческой гильдии всё ещё был Ван Сыфан. А денежный дом «Сыфан» оставался ведущим среди денежных домов; в этом даже денежный дом «Ихоушэн» Ло Цзю не мог с ним сравниться.
Поэтому денежный дом «Сыфан» на самом деле был связан с самим выживанием хуэйчжоуских купцов в Нанкине.
Так что сейчас всё зависело от того, сможет ли Ван Сыфан выдержать удар. Если не сможет, то не говоря уже о Ло Вэньцяне, даже Ху Цзунлиню и другим придётся вмешаться.
И если новость об уходе министра Сюя на покой лишь принесла денежному дому «Сыфан» неопределённость, то на следующий день другая тяжёлая весть столкнула этот дом прямо в бездонную пропасть.
Новость была такая: двое служащих из Ткацкого управления сбежали, прихватив деньги.
Всё-таки они были чиновниками и людьми опытными. Едва император утвердил уход министра Сюя, они сразу поняли, что сила, на которую можно было опереться, исчезла. И, не колеблясь, пустились в бегство.
К полудню пришла ещё одна весть: ямэнь Интяня уже опечатал денежный дом «Сыфан».
— Говорят, глава Ван, едва услышал новости, выплюнул кровь и упал без сознания. А вкладчики и клиенты, заложившие вещи, теперь плотным кольцом окружили дом Ванов. Ло Цзю, как только узнал, сразу повёл туда охрану денежного дома. Хорошо ещё, что эти охранники помогли главе Вану удержать ворота. Иначе, кто знает, может, дом главы Вана уже успели бы разграбить.
К вечеру лавки, которые в обычные дни уже закрывались, теперь всё ещё стояли ярко освещённые.
Жена Пинъаня в это время стояла у ворот тушечной лавки семьи Ли и рассказывала Чжэньнян обо всём, что произошло за день.
- Сэппуку (切腹 / qiēfù) – ритуальное самоубийство через вспарывание живота, связанное с самурайскими представлениями о чести и ответственности за поражение или проступок.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
